Ее звали Мадлен

      Мадлен заворочалась на чересчур жесткой кушетке. Девочка открыла глаза и с удивлением увидела над собой потолок, напоминавший скорее своды пещеры. Он был очень и очень высоко, и Мадлен невольно поежилась. Здесь было просторно. Если явные границы тяготили девочку, то эта мнимая свобода была еще более неприятной. Она села, оглядываясь. Комната была довольно просторной, практически нежилой. Камин, покрытый мраморной крышкой с какими-то шкатулочками на нем, какие-то пыльные книги в углу, несколько листков на полу – все брошено и забыто много лет назад. В пыли виднелись мужские следы. Мадлен невольно вздрогнула, когда ее носа достиг аромат кофе. Так пахло дома по утрам – совсем рано, когда мать только уезжала в Оперу.       Мадлен встала и прошла через открытую дверь. Пожалуй, самым примечательным было то, что в комнате не было окон, лишь три двери, две из которых оказались заперты. Девочка прошла в гостиную по слабо освещенному коридору. Мебели тут было так же мало – два потрепанных кресла да столик. Но, определенно, это была гостиная. Отец возился с омлетом. Мадлен невольно улыбнулась. Им всегда готовила мадам Жоли. А сейчас Эрик аккуратно накладывал омлет, напевая что-то. Мадди никогда не видела его в столь хорошем расположении духа.       – Мадди, принеси сыр с кухни, – произнес он, даже не оборачиваясь.       – Откуда?       – Сообрази сама. Неужели ты не найдешь кухню в таком маленьком доме, если не сказать квартире?       Девочка послушно прошла из гостиной в коридор и все-таки обнаружила кухню, где было практически совершенно пусто. Захватив тарелку с нарезанным сыром, девочка вернулась в гостиную. Эрик уже налил себе кофе, а ей – какао. Мужчина ждал ее за столом. У Мадлен было много вопросов, но она не задала ни один из них, помня, что отец не любит делиться своими секретами.       – Ты знаешь, где мы? О, я расскажу тебе все... так, сыр поставь сюда и садись, ешь. Кстати, ты знаешь, сколько сейчас времени? Примерно?       – Около восьми утра?       Эрик вытащил часы.       – Без десяти восемь. Почти точно. Как ты поняла?       Мадлен задумчиво отрезала кусочек омлета.       – Ты всегда завтракаешь в это время.       Эрик усмехнулся в ответ. Какое-то время они молча ели. Молчание нарушила Мадлен.       – Ты не любишь это место, – произнесла она, и это было утверждение, а не вопрос. – Тебе оно ненавистно.       Эрик лишь кивнул, сделав глоток кофе.       – Ты потратил много времени на то, чтобы придать ему более менее обжитый вид. Потому что боишься за меня? Что я как-то не так пойму? Ты жил здесь раньше?       – Слишком много вопросов.       Она кивнула, отпив какао и взяв кусочек сыра. Эрик наблюдал за ней с усмешкой.       – Твое молчание не отменяет твоих вопросов, да? Это не покорность, а... бунт? Бунтуешь против моей неразговорчивости?       Мадди рассмеялась.       – Можно и так сказать. Впрочем, ты же лучше меня знаешь.       Эрик усмехнулся вновь, заправив прядку девочке за ухо. Мадлен улыбнулась.       – Какой тонкий намек, Мадди, – поддразнил ее мужчина. – Тебе только пять, а у тебя уже есть тайны от меня. Нехорошо, моя милая, нехорошо. Ты же знаешь, я не терплю тайн. Что за мальчишка? Выкладывай, Мадлен, расскажи мне все. Но, прошу, избавь меня от восклицаний.       Мадлен обиженно поджала губы.       – Сначала ты, я первая попросила. Так что это за место?       – Это подвалы Оперы Гранье, – протянул Эрик, повертев в тонких пальцах кусочек сыра. – Но тебе это ничего не говорит, да? Это место, где я полюбил твою мать.       – Но почему...       – Не перебивай меня. Здесь я жил... сколько лет? Не знаю. Она была единственной, кто увидел во мне человека. Кристина... она стала моим светом. Ты знаешь, как она любит меня. И я люблю ее, люблю слишком сильно, чтобы жить без нее. Она спасла мою никчемную жизнь, она... Ты и сама знаешь, на что способна любовь Кристины. Мадлен, она стала моей женой. Не стану скрывать, что не сразу... но все равно она полюбила меня.       Мадлен смотрела на отца широко распахнутыми глазами.       – Это место напоминает мне о моем одиночестве, о моем прошлом, но оно же напоминает мне, что нашлась женщина, способная полюбить меня. Эти подвалы, что были моей темницей, они стали моими вратами в Рай.       Он замолчал, и на несколько минут в комнате воцарилась тишина.       – Но почему ты жил тут? – едва слышно вымолвила девочка. – Почему не остался наверху... среди людей?       – Ты знаешь, как они смотрят на меня. Мадлен, пойми, я просто не могу. Мне хватило тех лет, что я провел в Персии, а потом и в Константинополе... Среди людей, которые видели во мне лишь урода, неспособного на дружбу и нежность, лишь палача и расчетливого убийцу.       Эрик осекся, заметив выражение лица дочери. Ее лицо застыло в немом удивлении: рот приоткрыт, брови подняты, а глаза расширены. С ее губ не слетело ни звука, лишь руки сжали обивку кресла, слишком сильно, точно она боролась с собой.       – Мадлен!       Она точно не слышала, ее губы безмолвно шевелились, глаза смотрели в одну точку. Эрик опустился рядом с ней на колени и слегка сжал ее руки в своих. Неужели теперь он совершил роковую ошибку, и родная дочь выплюнет ему в лицо оскорбления, ударит или закричит? Ей достаточно только дернуться, и он уже никогда не восстановит их доверие. Мадлен... Если она покинет его, Эрик сойдет с ума. Неужели... неужели она больше не простит его? Не сможет закрыть глаза на его прошлое?       – Мадди...       Она перевела рассеянный взгляд на отца. Сейчас она чем-то походила на Кристину – быть может, неожиданно жестоким взглядом, быть может, плотно сжатыми губами... Эрик понял, что сейчас она произнесет какую-нибудь фразу, что разобьет весь его мир. Мир, что он построил из обломков нормального мира. Мир, в котором у Призрака была жизнь.       – Я убью их, – тихо и неожиданно жестко прошептала девочка, – всех, кто причинил тебе боль.       Мадлен обхватила отца за шею.       – Не бойся, – прошептала она ему в самое ухо, – мы с мамой всегда с тобой. Я обещаю тебе... обещаю. Ты мой отец, единственный, кого я люблю, и я никогда не скажу ничего подобного.       Эрик лишь молча прижал дочь к себе, гладя по темным волосам. Мадди отстранилась, словно заставляя его рассказать еще больше.       – Как же ты умудрился влюбить в себя маму?       – Я был ее Ангелом Музыки.       Эрику показалось, что в лице Мадлен неощутимо что-то изменилось, но она лишь прикусила губу, не желая выдавать свой секрет. Вообще, дочурка выросла неожиданно скрытной, еще более скрытной, чем Эрик – или он просто не мог проникнуть за стену, что она выстраивала вокруг себя? Мадлен повзрослела слишком рано. Она редко мыслила как ребенок, все чаще становясь серьезной.       – И она поверила? Сколько ей было лет?       – Совершенно искренне. Ей было лишь двадцать, и она была как юный ангел...       Эрик усадил девочку на колени, устроившись в кресле. Мадлен задумчиво накрутила прядь волос на палец.       – Я бы не поверила.       – Твоя мать никогда не была земной женщиной. Она ангел, ангел, которого я так хотел постичь.       – Ты уверен, что любишь ее? Папа, ты ей восхищен, но любовь... она полюбила в тебе человека или ангела? И кого полюбил ты сам?       Она унаследовала это любопытство матери, граничащее порой с безрассудством. Эрик не сразу понял, куда она клонит. Мадлен ловко подвела его к этой теме, обезоружив этим вопросом. Она точно сорвала его маску, точно посмела нарушить его жизнь.       Эрик стряхнул девочку с колен, резко и сильно. Он не контролировал себя. Она посмела усомниться. Усомниться в его чувствах. Усомниться! Она не верит, что он любит Кристину!       Мадлен попыталась встать, но Эрик тут же толкнул ее обратно. Она не закричала, лишь распахнула желтые глаза еще шире, точно она не могла понять, что происходит.       В ушах мужчины звенело, и совсем безобидные слова девочки отдавались гулким эхом. Эрик поднял ее с пола, тряхнул за плечи – Мадлен неожиданно легкая, точно пушинка. Девочка вцепилась ему в руки, пытаясь вырваться, но она была лишь ребенком.       Ребенком, что посмел усомниться в его любви, в Кристине и в нем самом.       Во рту чувствовался привкус крови, металлический и немного солоноватый. Эрику не нужна была удавка, чтобы причинить ей боль. Она должна закричать, должна просить прощения за свои слова... Мужчина кинул девочку через всю комнату. На стене осталось несколько капелек крови. Она попыталась увернуться от него – бесполезная попытка. Он не убьет ее, лишь постарается выбить извинения за опрометчивые вопросы.       – Я люблю Кристину. Люблю! Люблю! – он повторял это нескончаемое число раз, как молитву, как заклятье. – Ты поняла? Поняла?       Она не отвечала, и тогда Эрик наносил ей новые удары. Ощутимые, но не настолько сильные, чтобы она забылась. Девчонка ответит за все. Ответит. Мадлен отползала в угол, но он настигал ее, налетая темной тенью, коршуном, хищным коршуном.       Она лишь тонко вскрикнула, напрягая мышцы всего тела. Мадлен напоминала ему сжавшегося птенца, беззащитного, хрупкого и одновременно сильного. Кристина уже разрыдалась бы, а она держалась.       Эрик занес руку для очередного удара, когда с ее губ сорвалось тихое восклицание.       – Папа!       Это была не мольба, не признание поражения, а лишь вскрик. Признак ее слабости. Того, что она все еще ребенок. Ребенок. Таким был он сам. Он тоже уворачивался от побоев цыган. Мужчина пошатнулся, перед глазами все поплыло, он упал в кресло, задыхаясь.       Девочка долго не шевелилась и просто лежала в полной тишине свернувшись клубочком. Мадлен осторожно села. Волосы спутались и свисали на ее окровавленное и ободранное о камни лицо. Девочка кусала губы, стараясь не разреветься. Она слизала выступившую кровь с ладошек. Платье чудом пережило встречи с полом и стеной, хоть все тело и болело.       Она поднялась с пола, осторожно поглядывая на отца. Тот закрыл лицо руками и вообще представлял из себя жалкую и дрожащую фигуру. Его действительно трясло, по щекам текли слезы. Но у Мадлен не было сил жалеть его.       Она прошла на кухню и умылась там. Зеркала не было ни одного, и Мадлен даже пожалела об этом. Кровь перестала сочиться по рукам, но на лице еще выступали алые капельки.       Мадлен судорожно пыталась придумать оправдание для матери. «Так она и поверит, что я упала с лестницы». Девочка не злилась. У нее не было сил злиться.       В голове билась лишь одна мысль. «Я хочу домой», – снова и снова повторяла девочка про себя, и от этой мысли ей становилось все хуже. Внутри все пронзала странная боль, но боль не физическая, боль душевная, такая сильная и ужасная. Отец ударил ее. Ударил. Он причинил ей боль. Человек, который не мог этого сделать по определению. Был ли он убийцей? Мог ли он убить ее на самом деле? Смогла бы Мадлен жить здесь? Если бы мама не сумела вытащить отца на поверхность, какой бы выросла она, Мадлен Люсиль? Была бы у нее фамилия? Что вообще было бы с ней?       Мадлен стерла кровь с лица, снова умылась и заставила себя вернуться к отцу.       Она сможет его простить. Она ему все простит.       Он сидел в той же позе, в какой она его оставила. Его плечи чуть подрагивали от сдерживаемых рыданий.       – Папа... – Мадлен осторожно приблизилась. – Папа...       Мужчина дернулся.       – Мадди... Боже, прости меня... прости...       Девочка обняла его, привстав на цыпочки. Отец слабо всхлипнул, усаживая ее на колени и прижимая к себе.       – Ерунда. Как ты?       – Все хорошо. Не волнуйся, мы скоро вернемся домой... забудь все это, Мадди, забудь. Я не хотел... не хотел причинить тебе боль.       Мадлен сглотнула. Слова дались ей с трудом.       – Забудем это.

***

      Мадлен еще с порога почувствовала странную атмосферу в доме. Какой-то безмятежный покой, точно затишье перед бурей. Эрик повел ее наверх.       – Кристина, мы вернулись... Мадлен, посмотри, у нас для тебя сюрприз.       Мама лежала в кровати, очаровательная, счастливая и абсолютно безмятежная, а на руках у нее был младенец.       Совершенно очаровательный и нормальный младенец.       – Это твоя сестра. Ее зовут Сесиль, – в голосе Кристины звучала радость.       Эрик осторожно взял девочку на руки у улыбающейся Кристины. А Мадлен... Мадлен почувствовала себя абсолютно лишней. Она столько пережила сегодня, но мама будет улыбаться Сесиль. Сесиль, а не ей.       – Ты рада?       Мадлен хотела сказать правду, но ее взгляд встретился со взглядом отца.       – Да, мама, – улыбнулась она совершенно фальшивой улыбкой. – Это невероятно.       Она еще раз улыбнулась и вышла из комнаты, сдерживая слезы ревности.