Ее звали Мадлен

ноябрь 1888

      Мадлен ненавидела Сесиль. Ненавидела эту малютку, ненавидела всем сердцем. Девочка каждый раз жаждала того момента, когда это семимесячное чудовище заснет. Мадлен кусала губы, глядя на хорошенькое личико сестры. Мать едва оправилась и снова вернулась к работе, позабыв про дочерей. Сесиль было только четыре месяца, когда Кристина уже блистала на сцене. Мадлен злилась на мать. Кристина никоим образом не слушала возражений Мадди, всегда считая, что дочери следует подчиняться.       Мадлен всегда улыбалась. Кажется, не было ни единого раза, когда на ее лице в присутствии посторонних было что-то, кроме улыбки.       Единственными людьми, с которыми девочка оставалась собой, были мадам Жоли – кухарка не разделяла всеобщего восхищения Сесиль, говоря, что ребенок вырастет избалованным, – и Эрик.       Отец оставался для Мадлен единственной опорой, единственным по-настоящему близким человеком. Эрик любил Сесиль, но Мадлен не ревновала. Она почему-то знала, что папа будет рядом. Всегда будет рядом. Даже в самый мрачный день, даже тогда, когда весь мир будет у ног сестры.       Только раз Мадлен обиделась на отца. В тот день пришло известие о том, что Густав победил в каком-то конкурсе. Эрик не счел нужным выказать свою радость. Мадлен это жутко задело. Девочка помнила, как сорвалась на отца, долго пыталась объяснить ему, что для них значит победа Густава. Но отец сказал то, от чего у Мадди защемило сердце. «Это должна была быть ты, Мадди, ты, а не он».       А сейчас Мадлен бродила с коляской по саду и ждала Арин. Девочка не приходила второй день, но Мадлен не винила подругу. Арин было уже десять, и теперь ее решили использовать «как бесплатную рабочую силу», по словам самой девочки. Мадлен рассеянно брела между дубов, не глядя вперед, как вдруг чуть не наткнулась на отца.       – Ты до сих пор в саду... Мадлен, мы же договаривались, ты приходишь ко мне каждый день в два, а сейчас уже три часа. У тебя же есть мои старые часы!       Девочка виновато вытащила их из маленькой детской сумочки и кивнула отцу.       – Я задумалась. Прости меня. Просто сегодня очень теплый день, только и всего.       Эрик чуть улыбнулся и забрал у нее коляску. Сесиль спала – она вообще была невероятно спокойным ребенком.       – Мадлен, раз уж ты сегодня так опоздала на наш урок, и мы не уложимся до обеда, давай обсудим кое-что важное. Тебе недавно исполнилось шесть, и твоя мама может сколь угодно долго игнорировать этот факт, но это правда.       – Ты же поздравил меня, – Мадлен тепло улыбнулась отцу. Она еще помнила перевязанную черной ленточкой новую нотную тетрадь и сборник сказок. Помнила, как они провели целый день в саду, ели яблоки и говорили обо всем. А потом Мадлен болтала около часа с Арин – отец ушел помогать матери с Сесиль, но девочка не злилась. Вечером был яблочный пирог от мадам Жоли, и папа позволил ей лечь попозже. И он даже согласился почитать ей сказки...       Девочка улыбнулась воспоминаниям. Их не омрачало даже то, что мама лишь бросила утром: «С днем рождения!» и тут же ушла, так ничего и не подарив. Отец попытался выдать подарок за их общий, но Мадлен его слишком хорошо знала, чтобы попасться на такую удочку.       – Не в этом дело. Я хотел бы найти тебе хорошего учителя. В конце концов, тебе стоит начать учиться. Я хотел бы учить тебя сам, но я... не самая лучшая кандидатура, поверь.       Мадлен радостно подпрыгнула на месте.       – Папа! Это чудесная новость! Самая лучшая! Но мама не согласится, вот увидишь, – она тут же сникла, и Эрик поспешил ее утешить.       – Она согласится, поверь. А сейчас идем, надо отдать Сесиль под опеку Эвон.

***

март 1889

      – Зачем я должна учиться, папа? Я так устала! Почему я не могу просто отдохнуть? В конце концов, я много раз тебе играла эту Баркаролу Оффенбаха, почему ты требуешь еще и еще?       Мадлен зло хлопнула крышкой пианино.       – Мы занимаемся пятый час! Я хочу погулять, меня ждут, почему я должна тут сидеть? Я уже все умею!       Мадлен вся кипела, ее злоба была почти ощутимой. Эрик молча наблюдал за девочкой, сидя в кресле. Он встал и достал какие-то листки. Девочка стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди.       – Ты талантливая девочка, Мадлен, но без каждодневных занятий твой талант погибнет! Ты не ребенок, как ты любишь повторять. Так почему ты ведешь себя так безрассудно? Подойди сюда, Мадлен, подойди.       Его голос был странно мягким. Девочка медленно подошла, глядя папе в глаза. Эрик нежно поднял ее на руки. Мужчина улыбался. Дочь не вырывалась, она лишь прижималась к нему.       – Мадлен, я учу тебя, чтобы однажды ты написала что-нибудь свое. Я хочу, чтобы ты смогла использовать свой природный дар. Кристина... Кристина – Ангел, но она нуждалась в моих уроках, чтобы покорить Париж. А ты... ты, моя милая Маделин, ты лишь ребенок... моя любимая дочурка. Я хочу тебе счастья. Ты ведь любишь музыку, правда?       Мадлен завороженно смотрела на него, рассеянно улыбаясь. Она не знала, почему вновь сорвалась. Отец заставлял ее воспроизводить мелодию не на слух, а по нотам, а это было сложнее. Девочка тихонько выдохнула.       – Я ничего не смогу... с таким-то лицом.       – Существуют маски... ты же знаешь, Мадлен, выход есть всегда. Сделай маску частью твоего образа... но поверь, тебя полюбят и без маски. Я слишком поздно понял, что нельзя всегда прятаться от мира. Надо смотреть миру в лицо, и он будет смотреть в ответ.       – Пообещай мне лишь одно.       – Что угодно.       – Ты всегда будешь со мной, папа.       – Всегда-всегда. Но отпусти меня завтра, я съезжу за одной книгой, которая тебе понравится. Ты же учишься читать? Мадам Жоли говорит, ты делаешь успехи.       – Я пытаюсь... Немного сложно, но я справлюсь. Последняя книга довольно сложная... много странных слов, – она вновь улыбнулась. – Но мне нравится. Ты лучший. И я люблю тебя, папа.       – Я тоже, Мадди. Я тоже тебя люблю.       Какое-то время они молчали, Эрик покачивал дочь, не желая отпустить.       – Ты хотела идти.       Он опустил ее на пол, и девочка лишь кивнула.       – Я скоро вернусь, обещаю!       Она выбежала из комнаты, на ходу натягивая пальтишко. А Эрика преследовало странное чувство. Он долго смотрел девочке вслед и не мог понять, что за страх гнездится в его сердце.       Мужчина пожал плечами. Глупости. Надо выкинуть эти страхи из головы.       Он присел за рояль и тихо заиграл.