Ее звали Мадлен

апрель 1890

      Мадлен сидела за огромным отцовским столом. Пока мать принимала гостей, у Мадлен было время подумать и написать очередное письмо.       Человек, знавший ее чуть больше года назад, удивился бы переменам в этой девочке. Улыбка почти не появлялась на ее лице, сделавшемся еще более некрасивым. Она еще больше похудела, если такое было возможно. Девочка не сняла полутраура, хоть и могла уже, год прошел. Темно-серое шерстяное платье, которое Мадлен выбрала сама. Кристина предлагала девочке облачиться в белое, для нее, не достигшей семи лет, это было бы полным трауром, но Мадлен лишь отмахнулась.       Сейчас девочка писала мелкими буковками на листке с черном каймой, оборачиваясь и боясь, что ее тут застанут. Она так и не смогла переучиться, привыкнув раз писать левой рукой. Впрочем, девочка вообще не была уверена, что мама знает о ее умении писать.       Здравствуй, папа!       Я не писала тебе очень давно, все не могла пройти в кабинет, так как Жак проводит тут очень много времени, они с мамой заняты финансовыми вопросами, в которые мне не следует совать нос. Знаешь, Жак стал невыносимым. Он все время говорит, что я ребенок. Смешно, правда? Я давно не ребенок.       Господи, ты можешь подумать, что я эгоистка. Это правда, я эгоистка. Я должна была написать тебе об остальных. Мама в порядке, она плачет уже чуть меньше и иногда что-нибудь делает. Я не лезу к ней, потому что прекрасно понимаю, как она меня ненавидит. Это из-за меня ты поехал туда, из-за меня! Ты умер по моей вине. Мама всегда говорит, что я должна молиться, чтобы Господь простил меня. Она частенько говорит, что ей так и не простилась смерть какого-то Рауля (Кто это, папа? Никто не пожелал мне объяснить) и какого-то месье Кюри, про которого Жак заявил, что это был редкостный гад. Господи, кто эти люди? Ладно, не так уж и важно. Просто попроси Бога – думаю, ты его часто видишь, – чтобы он простил меня. Я тебе клянусь, я не хотела, чтобы ты умер.       Жаку в январе исполнилось девятнадцать, он выучился на инженера и теперь ищет работу. Я не вникала в вопросы продолжительности обучения, но меня не оставляют подозрения, что он слишком мало знает для того, чтобы вырваться наверх. Мадам Жоли на все мои вопросы только говорит, что моей маме виднее. Она и впрямь не знает, но я ее не виню.       Густав... что говорить мне о моем милом брате, который всегда вовремя отвечает на мои письма и всегда сообщает о своих успехах. Я не знаю, где он учится, но могу с уверенностью сказать, что в этой школе им преподают реальные науки*. Густаву очень нравится естествознание, он говорит, что биология могла бы стать его смыслом жизни, если бы не музыка. Музыке его не учат, но он практикуется отдельно, после уроков. Он так любит свою скрипку, что я поражаюсь ему. Куда делся тот нелюдимый мальчик, что приезжал на наше последнее Рождество в 1889? Он снова приветлив и открыт. Я не такая, но это можно и не писать. Ты и сам знаешь, какая я.       Что же касается Сесиль, то здесь я попробую быть беспристрастной, хоть это и сложно. Сейчас она внизу, мама решила отметить ее второй день рождения. Ей подарили так много подарков, что мы с Эвон устали их распаковывать и показывать этому несносному существу. Мое рождение в том году никто не заметил, в чем я и не сомневалась. Мне исполнилось семь, но лишь Арин и мадам Жоли радовались этому. Сесиль радуется жизни, она очаровательна во всем белом, а ее светлые волосы делают ее маленьким ангелочком. Я, кстати, недавно состригла большую часть своих волос, чтобы получить деньги и сделать подарок Арин. Самое смешное, что никто даже не заметил, кроме мадам Жоли, которая ходила со мной их продавать.       Мадам Жоли еще больше постарела, отчего мне, признаться, очень грустно. Эта добрая женщина любит меня почти так, как любят детей бабушки в сказках. Она всегда целует меня и рассказывает сказки, когда мне грустно. Но я никогда не признаюсь ей, как же мне одиноко. Я научилась скрывать все, научилась скрывать все свои чувства. Не знаю, хотел ли ты этого. Думаю, нет. Что было бы, если бы ты остался жив? Была бы я счастлива?       Эвон, Жан-Поль и Робар все еще служат у нас. Эвон уже за тридцать, но она так и не нашла себе мужа. Якобы ей никто не нужен. Хотя я видела, как она целовалась с Жан-Полем в саду. Они заклинали не говорить ни одной живой душе. Но тебе-то можно сказать, ты-то умер... Так вот, Жан-Поль стал более приятным и более добрым. Он даже стал оставлять мне лестницу, когда работает в саду. Несказанная вежливость от садовника! Что касается Робара, то он тоже очень постарел за последнее время. Мама часто на него срывается, иногда даже отвешивает пощечины. Он не пьет, хоть Густав в этом и сомневается, но я-то знаю.       Арин... Арин, моя милая подруга, почти незрячая, но такая дорогая моему сердцу, Арин радуется жизни так, как только она умеет. Я никогда не была такой же смелой, не была такой сильной. Если бы я могла молча сносить все, как она, если бы могла работать, приносить пользу... но я не такая. Я слабая и эгоистичная. Папа, папа, я не могу больше!       Если бы я могла умереть! Если бы... Быть может, месье Шолен, наш священник, мог бы помочь мне, но он не должен знать... никто не должен знать, в каком я отчаянии весь год! На исповеди я рассказываю обо всем,кроме того, что мне приходит в голову бросить все и умереть. Но я боюсь Ада. Боюсь! Вот бы я просто умерла... быстро и не мучаясь. Скажем, на меня упал камень на улице... и все. Я попала бы в Рай, к тебе, как думаешь? Месье Шолен говорит, что я чистый ребенок, а такие дети попадают в Рай. Так что я была бы там с тобой.       Я не играла с того страшного дня, когда пришла к тебе. Думаю, я разучилась. Мне страшно забыть все, но мама заявила, что в этом доме никто и никогда не будет исполнять музыку. Она вообще не пускает никого больше в спальню. Я невероятно хочу играть, это смахивает на болезнь. Я одержима музыкой, только представь себе это!       Вот теперь я рассказала тебе обо всех, о ком следовало рассказать. На этом я завершаю это письмо, потому что судя по шагам за дверью, сюда идет мама.       С вечной любовью,

Мадлен Люсиль.

      Девочка поспешно отложила бумагу, убрала ручку в футляр и закрыла чернильницу. Она вскочила, готовая спрятаться от матери.       Кристина вошла в комнату, и сторонний наблюдатель не узнал бы в ней вчерашнюю мадмуазель Даае. Горе изменило эту женщину гораздо больше, чем ожидали соседи. Женщина – теперь уже не девушка! – похудела, кожа и без пудры и белил была мертвенно-бледной, под глазами залегли тени.       – Почему ты тут? Тебе следовало бы быть с гостями!       В голосе сквозило раздражение. Женщина присела за стол. Девочка забрала письмо и уже хотела уйти, но Кристина властным жестом остановила дочь.       – Ты брала чернильницу без спросу! Опять? Мадлен, мы же договаривались, ты ничего не трогаешь! Зачем ты это делаешь?       Мадлен прикусила губу, не желая говорить правду. Девочка выглядела испуганной, а Кристина между тем устало вздохнула.       – Хватит упрямиться! У меня мало времени.       – Я хотела немного попрактиковаться в письме... я боюсь, что забуду. Если бы ты нашла мне учителя... мама, я не прошу хорошего, хоть какого-нибудь! Пожалуйста... мне мало воскресной школы! Папа хотел, но он не успел.       Мадлен сглотнула, не давая голосу надломиться. Кристина задумчиво оглядела девочку.       – Ты и впрямь этого хочешь? Да, было бы эгоистично не дать тебе права учиться, но в школу я не отдам тебя, не надо этого! Учитель. Да, это хорошо. Может, ты немного научишься читать и... нет, глупости, конечно, ты безнадежна, но учиться играть все равно придется, это обязательно. Тогда я подумаю над твоим будущим.       – О, спасибо! – девочка радостно прижала к себе листки. Господь услышал ее молитвы.       – А сейчас помоги мадам Жоли прибраться. Думаю, скоро тебя можно будет просить готовить обед, не зря ты с детства проявляла неземной интерес к готовке.       Мадлен пожала плечами, ей было абсолютно все равно. Главное, мама подумает об учителе. Девочка прошла на черную лестницу и поспешила вниз. Ей предстояло убраться после гостей, уже перешедших из столовой в гостиную. Девочка гордо вскинула голову и ни разу не сказала ничего лишнего, когда уносила из столовой грязную посуду. И даже тогда, когда она случайно столкнулась в столовой с самой Августой, той самой, перед которой давным-давно ползала на коленях, Мадлен лишь присела в реверансе, скрывая лицо. А женщина лишь забрала забытое кольцо и, не удостоив взглядом девочку, пошла наверх.       Мадлен давно не плакала, она разучилась плакать. Она обещала папе быть смелой, и она была ей. На похоронах она не проронила ни слезы, когда Кристина заливалась слезами. Мадлен лишь молча смотрела на гроб и прошептала тихое «Прощай», когда отца опустили в могилу. А больше ничего.       Она не плакала и тогда, когда ее стали заставлять работать. Мадлен не сопротивлялась, она подчинилась воле матери. Девочка знала, что она – вечное проклятие семьи, и она всем своим видом напоминает маме о ее утрате. Так что Мадлен покорилась.       Свои чувства она выражала лишь в коротких письмах отцу, письмах, которые будут отправлены в никуда.       В письмах, которые обязательно дойдут до ее отца.