Ее звали Мадлен

май 1890

      Мадлен нервно сметала неожиданно грязной щеткой мусор с мебели. Девочка боялась обернуться — слишком был велик риск, что за ней наблюдает мать. Щеки горели от пощечин, которые ее мать щедро раздавала в последние пару дней. Мадлен не успевала даже написать отцу — все время отнимали уроки и работа по дому. Определенно, сейчас уроки стали единственной радостью. Сейчас, когда деревья наливались свежестью и новыми силами, сейчас, когда цветы покрывали все пестрым ковром... Мадлен больше всего хотелось уйти из дома. Вырваться куда-то, хоть добежать до церкви. Главное условие — побыть одной. Походы в церковь стали обязательным «развлечением». На занятиях в ненавистной Мадлен воскресной школе девочка оставалась изгоем, учительница, молоденькая мадемуазель Цакиль, старалась не обращаться к нелюдимой уродке. Мадди слушала тихие перешептывания насчет себя и своей матери, кусала губы и иногда лишь жаждала все рассказать кому-нибудь. Мадлен никогда не видела в церкви Арин, видимо, ее семья относила себя к протестантам и посещала ту небольшую церковь за большим холмом — Мадлен точно не знала, почему ей так хочется дойти до этого холма и взбежать наверх. Может, дело было в том, что ее всегда тянуло куда-то в неизведанные места?       Мадлен всегда любила читать. В своих фантазиях она уносилась туда, где еще не бывало никого из их скромной деревеньки, что так недалеко от Парижа, туда, где не проходило ни одного знакомого человека... Люди там походили на персонажей книг — и многогранные, и простые одновременно, но все исключительно высоких мотивов и помыслов. Никаких сплетен, никаких шепотков за спиной. Только совершенно чистая искренность или же недвусмысленная ложь. Черное или белое. Белое или черное.       А еще там была свобода. Бескрайние и безлюдные поля, неожиданно чистое и высокое небо, свод которого теряется в бесконечности, густые леса, в которых нельзя было найти ни единой тропки, за исключением разве что тех, которые протоптали животные, и на которых они оставили отпечатки своих лап... да, свобода была там осязаема. Никаких условностей, никаких требований, никаких запретов, только неожиданно горячий ветер родом из песков.       Мадлен грезила о пустынях и караванах. Частенько она представляла себе выжженные земли, что приносили себя в жертву палящему солнцу, злому солнцу из папиных сказок. Да, папа рассказывал сказки, смахивающие меньше всего на сказки. В них непонятные и оттого прекрасные тайны и чарующие прелести Востока смешивались с чудесами и небылицами, превращаясь в непонятную легенду, за которой почему-то угадывалась боль.       Сказки мамы были другими. В них не было жестокости, но в них был пронизывающий холод. Мадлен помнила этот холод Севера, который прямо-таки лился из маминых уст, когда она рассказывала про волшебные сосны, которые говорят друг с другом, про злых троллей, подстерегающих путников, про всемогущих колдунов, которые всегда стремятся навредить всему живому... Мадди ежилась под одеялом от таких сказок.       А потом приходил папа и растапливал лед и страх. И снова лились сказки Востока, и Мадлен чувствовала тепло и аромат пряностей, мягкость тканей и нежность моря... Она видела, как султан приказывал казнить преступников, как мраморные плиты орошала кровь...       Кровь.       Мадлен словно впервые испугалась этой мысли, отпрянула в этой дымчатой грезе от отца и оказалась вновь в спальне родного (впрочем, родного ли?) дома.       Почему-то ей было жутко. Щеки горели сильнее прежнего, а перед глазами плыли яркие пятна. Кровь. Кровь. В ушах звенело, Мадлен прямо ощущала ее вкус на губах. Сказки никогда не были только сказками для отца.       Она дочь убийцы. Дочь убийцы. Ей никогда не будет покоя. Никогда.       Вся ее жизнь — попытка искупить грехи отца. Вот зачем ее создали такой, вот зачем дали ей величайший дар — музыку, вот зачем она родилась на свет. Она не должна знать вкуса крови. Не должна бунтовать.       Но почему-то хотелось совсем другого, хотелось бросить все к чертям и побежать прочь, крича и отказываясь подчиняться каким-либо законам. Мадлен закусила губы. Она хотела ощутить этот металлический привкус своей крови. Чтобы еще раз убедиться, что нельзя причинять другим боль. Надо терпеть. Терпеть вопреки всему.       — Что ты тут делаешь? — неожиданно рассеянный голос матери вывел Мадлен из задумчивости. Девочка вздрогнула и уставилась на мать. Кристина, вся в черном, еще более бледная, чем обычно, стояла на пороге комнаты.       — Я... я убираюсь. Ты же сама велела мне, мама.       — Я не могла приказать ничего столь абсурдного. Ты лжешь. Уходи, твой отец не хотел бы, чтобы ты была тут в его отсутствие.       Голос Кристины был странно безжизненным, в глазах не отражалась ничего, лишь тупая пустота и безнадежность.       — Он никогда не вернется, – едва слышно прошептала Мадлен, не позволяя себе сорваться. – А ты не можешь убежать от себя и своих обязанностей. Что ты с собой делаешь, мама?       — Я хочу лишь одного. Хочу, чтобы Господь сжалился надо мной и забрал к себе. Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ты всегда пыталась стать его единственной любовью! Всегда!       Мадлен показалось, что в голосе прорезалась какая-то капризность. Словно... словно она не до конца понимала, что говорит.       — Я хочу к Эрику, — тихо произнесла Кристина, опускаясь на кровать и закрывая лицо руками. — Я хочу куда угодно, лишь бы быть рядом.       Мадлен знала, что они должны быть ближе друг к другу. Но она не могла заставить себя подойти и хотя бы обнять маму. Не могла. Кристина не была рядом, когда Мадлен в ней нуждалась. И все сознание девочки бунтовало против помощи. Не сегодня. И не ей.       Взрослые не имеют права на слабость.       Кристина машинально встала и налила себе вина из уже начатой бутылки. Мадлен только сейчас поняла, что от матери ощутимо несет алкоголем. Сколько она уже выпила?       — Хватит!       Удар, и стекло разлетелось на мелкие осколки, некоторые впились в руки, но Мадлен было плевать. Вино оросило пол и ее руки.       Красное, как кровь.       Мадлен вскрикнула, пошатнулась и понеслась прочь, оставив пораженную мать позади. Девочка вбежала на кухню и захлопнула дверь.       А Кристина наверху достала еще бокал и молча налила себе кроваво-красного вина. По ее щекам струились слезы. Она еще не все выплакала. Еще не все...