Глава 6. Разговоры и воспоминания
1 сентября 2014 г., 23:23
июнь 1890
Мадлен сидела в детской, задумчиво поглаживая по корешку нотную тетрадь. Ей казалось, что все это было вчера, что папа еще рядом, что он может поддержать в любую минуту, что он не оставит ее... И все это было лишь миражом, сном, дурманом... Девочка хотела встать, но не могла найти ни единой причины для этого. Перед глазами еще стояло проклятое прощание мамы и какого-то мужчины. Кристина привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку, нежно и в то же время с чувством. Мадлен в эту минуту показалось, что мир ее рушится, что все это неправда, что мама так не поступила бы, что это обман зрения, но нет, то была горькая правда. Это было три недели назад. Тогда еще был май, а сейчас пришло холодное, недружелюбное, больше смахивающее на осень, лето. Тогда он пришел в первый раз, а теперь месье Флориани стал частым гостем. Он познакомился с Сесиль, но не с Мадлен. Девочка избегала его, и она вообще сомневалась, что он знает о ее существовании. Мадлен не написала об этом ни отцу, ни Густаву, не сказала мадам Жоли или Арин. Это было слишком больно. Слишком больно. Кристина вошла в комнату, и Мадлен молча подняла глаза. Она сидела, обхватив колени. Мать была в домашнем платье, неожиданно красивая и милая. Кристина улыбалась, и из-за этой улыбки Мадлен хотелось ударить ее. Как она могла так поступить? Как она променяла папу на какого-то мужчину? – Нам надо поговорить, Мадлен. Девочка кивнула. Ей было все равно. Раньше она бы отдала все, чтобы мама снова улыбалась. Чтобы не пила и выглядела счастливой. Но почему-то сейчас Мадлен ненавидела маму за ее счастливую улыбку и радость на лице, радость, которую она не могла скрыть. – Я думаю, ты заметила, что месье Флориани посещает наш дом с достаточной частотой. Он стал почти членом нашей семьи. Мадлен кивнула. На язык просилось обидное «Твоей семьи», но она не озвучила своих мыслей. В конце концов, мама не виновата, что она, месье Флориани и Сесиль стали почти настоящей семьей. Вряд ли Кристина всерьез полагала, что ее старшая дочь тоже может быть частью этой семьи. – Мадлен, я понимаю, что ты любишь Эрика. Я тоже люблю его. Более того, я всегда буду любить твоего папу. Но... пойми, месье Флориани стал для меня больше, чем просто другом. Я хочу идти по жизни с ним. Я люблю его, я люблю Анри, я люблю его всем сердцем. И он любит меня, Мадлен, ты веришь в это? Сегодня он сделал мне предложение. Мадлен, я сначала не хотела говорить, но... Боже, это так прекрасно – я совсем скоро стану его женой! Девочка молчала всю мамину восторженную речь. У нее возникло чувство, что мама долго репетировала этот разговор, но случайно сорвалась и выдала свой детский восторг. Мадлен не сразу осознала смысл этих слов. Ее мама выходит замуж. – Мама, ты же не серьезно? Мама... Это шутка, скажи, что это шутка. Мадлен смотрела прямо в глаза матери. Это ложь, пусть это ложь, пусть это ложь! Не может быть, чтобы мама так поступала. – Свадьба через две недели, когда вернется Густав. Мадлен ошарашенно вскочила, прижимая нотную тетрадь к себе. – Нет! – как-то отчаянно вскрикнула она, задыхаясь. – Ты не можешь! Мадлен кинулась к дверям, а оттуда – в сад, в ее заповедное место, под дождь, на мокрую траву...***
В прошлый раз девочка спросила мадам Жири, что чувствуют матери, потерявшие детей. Она помнила, как грустно улыбнулась мадам. – Это самое большое горе на свете, – ответила тогда мадам. – Матери кажется, что весь мир разрушен, все ее счастье уходит с дочерью... Или с сыном. – Вы теряли когда-нибудь кого-нибудь, кроме родителей? – Обоих мужей. И Арчибальда Жюля, и Жана Жири... Арчи умер почти сразу после нашей свадьбы, он съел что-то не то на одном балу... я почти и не любила его, он никогда не был мне близок. Наша свадьба была угодна родителям. Не думаю, что они сильно огорчились. С Жаном было хуже, – она прервалась, переводя взгляд на окно. За окнами в тот день светило солнце, яркое и почему-то обидное. Мадлен понимала боль мадам Жири. Она испытала почти то же, что и мать. – Но у меня оставались дочери. Мег и Лесли, мое солнышко Лесли... На этом имени голос женщины задрожал, и Мадлен ощутила ее боль еще острее. – Лесли была истинным солнышком: рыжая, всегда милая, живая, улыбчивая... Ей было лишь девять, когда она пропала. – Пропавшая Лесли... это звучит как в сказке. И она нашлась, конечно же? Надежда Мадлен была оборвана жестким ответом. – Нет. Жизнь – это не сказка. В жизни есть смерть. В жизни есть боль. Есть несправедливость. Мадлен снова была вынуждена это признать.***
Сейчас, когда Мадлен перебирала вещи и складывала все нужное в старенький саквояж, она раздумывала, а стоит ли это делать. Стоит ли вообще бежать? Не будет ли маме все-таки больно? Не будет. Мадлен держалась за эту мысль, когда шла по дороге в сторону церкви. Оттуда она пойдет за холм, а оттуда – еще дальше, туда, где она никогда не была. Она не попрощалась ни с кем. Кто угодно отговорил бы ее, не дал бы бежать, и потому Мадлен ушла ранним утром. В этот день не было дождя.
