Ее звали Мадлен

      Лесли пробиралась к поющей девочке через шумящую толпу. Ее теснили, но девушка упрямо пыталась увидеть нищенку. Лесли уже поняла, что та уродлива, как сама смерть: глубоко посаженные желтые глаза, напоминающие расплавленное золото, губы тонкие, едва заметные, а носик... словно и не ее, такой аккуратный и милый. Кожа желтоватая, сухая, обтягивает все тело, делая ее чуть похожей на старушку. Девочка была жутко худой, кисти ее рук напоминали пауков, так тонки были ее запястья и пальцы.       Сколько ей было лет? Девочка была достаточно высокой, но определить ее возраст было невозможно. Двенадцать? Десять? Почему она не выглядит нищенкой? Такая гордая и все равно слабая.       Девочка пела старинную песню, ее голос звенел, прекрасный в своей чистоте. Лесли невольно улыбнулась. Она никогда не слышала ничего более прекрасного. Девушка готова была отдать все богатства мира за то, чтобы эта девочка пела ей еще и еще.       Когда песня смолкла, в мужскую шляпу посыпались деньги, и мелкие, и чуть более крупные. Толпа потихоньку расходилась, девочка же не сдвинулась с места. Она не говорила ничего, не отвечала на вопросы или же отвечала кратко, сжато. Лесли терпеливо ждала.       – Подожди!       Девочка подняла голову, и ее золотистые глаза словно пронзили Лесли, как тысяча игл. Этот взгляд обжигал, в нем была смесь недетской тоски и совсем детского страха.       – Ты чудесно пела, – произнесла Лесли с улыбкой. Она не могла спокойно смотреть на ее лицо. Девушка стремилась опустить взгляд, и девочка, должно быть, чувствовала это. Напряженная как струна, немного дрожащая, она подняла шляпу и убрала деньги в саквояж.       – Спасибо, – откликнулась она с немного горькой усмешкой. Ее худые руки, почему-то напомнившие девушке руки мертвеца со старинных гравюр и иллюстраций к легендам, возились с застежкой саквояжа. Лесли удивленно наблюдала за ней, и маленькая певица это почувствовала. – На что Вы так смотрите?       – Ни на что, я просто... – Лесли замялась и уставилась на торчащие из-под платья девочки ботинки. Достаточно дорогие. Странно.       Девочка поджала губы, отчего их почти не стало видно.       – Это хорошо, что Вас ничего не беспокоит, – безразлично произнесла она. – Подскажите, есть ли тут какая-нибудь фабрика? Я хочу пойти туда работать.       Лесли покраснела, совсем по-детски поправляя рыжие пряди волос и морща веснушчатый нос.       – Я не знаю... Правда не знаю, я выросла здесь, в центре. Хочешь, пойдем со мной? Дядя примет тебя, вот увидишь, он с удовольствием будет слушать тебя.       Девочка подошла почти вплотную. Она едва ли доставала Лесли до плеча, но выглядела гораздо выше в эту минуту.       – Я не соловей в золотой клетке, – прошипела она.       – Но ты пела сейчас!       Лесли почувствовала себя вновь ребенком.       – Я не желаю умирать с голоду.       – Но куда ты пойдешь?       Девочка усмехнулась, поднимая с земли саквояж.       – Вперед.       – Но ты скажешь свое имя?       Девочка чуть улыбнулась, и от этой улыбки у Лесли защемило сердце.       – Мадлен, – просто сказала она, быстрыми шагами направляясь прочь.       Она больше не обернулась, а Лесли не побежала за ней. Она не могла.       Эта девочка была другой. Не такой, как обычные люди. Она не была человеком в полном смысле этого слова. Мадлен... Имя, что всегда будет теперь мучить Лесли. Мадлен... гордая и одинокая, сильная и усталая...       Лесли все-таки обернулась, уходя.       Мадлен исчезла за углом.

***

      Рабочие кварталы встретили ее мрачными и серыми стенами окрестных домов, хмурыми лицами женщин и изредка детей, вонью и смрадом.       Мадлен невольно надвинула отцовскую шляпу на лицо. Во взглядах этих людей было что-то недружелюбное, что-то, что пугало Мадлен едва ли не больше, чем все прежде.       Она едва успела отскочить, когда мимо нее проехала пустая дребезжащая телега, которую вел мальчишка лет двенадцати. Лошадь была очень худая, она едва стояла на ногах, ребра выпирали, и Мадлен показалось, что это даже не лошадь, а кожаный мешок с костями.       Мимо прошла усталая женщина с грудой дорогого белья в тазу. Должно быть, это была прачка. Волосы были убраны под чепец, платье заштопано в нескольких местах, по ботинкам пошли трещины.       Мадлен опустила голову. Пару раз она видела еще женщин. Они были одеты едва ли лучше первой, одна вообще шла босиком. Какая-то грязная девушка несла не менее грязного ребенка.       Мужчин не было видно, лишь какой-то нищий сидел у стены с кружкой, в которой одиноко лежали две мелких монетки. Дети попадались лишь изредка, совсем маленькие, худые, некрасивые, откровенно бедные...       Мадлен закусила губу. Жак прав был, когда говорил, что они с ней никогда не будут похожи ни на общество матери, ни на людей низших слоев...       Девочка невольно подумала о девушке с площади. Ее взгляд – презрение, смешанное с любопытством, – еще раз напомнил Мадлен о том, кто она на самом деле. Нищенка. Уродка.       Отец бы не одобрил, что она продавала свой голос. Но у нее не было выхода.       «Выход есть всегда», – прозвучал в ее голове голос отца, и Мадлен невольно коснулась узла, скрывавшего ее черные волосы. Это крайний способ. Если не будет больше ничего.       Мадлен покачала головой. Она не может так поступить. Волосы – одна из немногочисленных ее прелестей.       Интересно, как звали эту девушку? Как она живет? Любит ли своего дядю? Отчаянно рыжая, такая красивая...       Девочка вскинула голову.       Она ничуть не хуже. Она справится. Она найдет себе работу.

***

      К вечеру ее надежды поутихли. Она обошла четыре фабрики, поспрашивала в домах, везде, где только могла. Она говорила, что ей десять, что ей нечего есть, что она совсем одна, что у нее умер отец, но ее лишь отправляли дальше и дальше. Иногда ей просто не открывали.       Небеса все-таки разразились ливнем, и Мадлен промокла насквозь. Девочка жутко замерзла, но ей было даже негде укрыться. Она потратила большую часть денег на еду – два яблока и ароматный, свежий и чертовски вкусный хлеб, целую буханку, от которой Мадлен периодически отщипывала маленькие кусочки.       Она шла, не зная куда. Стремительно темнело, в окрестных домах зажигали лампы, и они казались светлячками в темноте.       Улицы наполнялись людьми, но все они шли по домам, в основном, конечно, это были мужчины и мальчики... Мадлен не хотела ни к кому приставать, она слишком устала.       Она шла достаточно долго по запутанным улицам, вообще не зная, куда именно идет, все дома уже слились в одно.       Девочка слишком поздно почувствовала опасность. Она забрела в темный переулок, где не было никого, как ей показалось поначалу.       – Так-так, уродка!       Двое мужчин. Мадлен в ужасе бросилась бежать, но ей преградили путь еще двое. Девочка вздрогнула, прижимаясь к стене.       – Что в саквояже?       Саквояж вырвали, и Мадлен порадовалась, что там нет ничего ценного... только нотные тетради. Эта мысль пронзила ее сознание. Она принялась вырываться из рук мужчины, что держал ее.       – Забирайте все, забирайте деньги, яблоко, остатки хлеба, саквояж, деньги, только оставьте мне тетради, прошу!       Один из мужчин фыркнул, пересмотрел тетради и кинул ей их.       – Забирай, если так хочешь.       Мадлен вырвалась и прижала их к себе, пряча под платье. Только бы не промокли, только бы обложки выдержали...       Она пропустила удар.       А потом еще один. И еще... и еще...       Мадлен не успела ответить на новый удар. Ее затащили куда-то, где не было дождя, сбили шляпу, но не забрали. Девочка лежала на ледяной и мокрой мостовой, перед глазами все плыло.       Ее оставили, но у нее не было сил встать.       Такой же дождь шел в день смерти Эрика.       «Забери меня, папа...» – прошептала Мадлен, теряя сознание.