Ее звали Мадлен

декабрь 1890

      Ветер пронизывал ее с худых ног до закутанной в платок головы, и Мадлен трижды пожалела, что вообще покинула квартирку. Но там, наверное, было бы еще холоднее, потому что в камине едва теплились угли, а по углам бродили сквозняки. Мадлен порадовалась, что запрятала все отцовские ноты под матрас. Девочка осторожно коснулась медальона, висевшего на шее. Он раньше принадлежал матери, но Мадлен забрала его сразу после объявления мамой о свадьбе. Внутрь она никогда не решалась заглянуть. Девочка не знала, что там на самом деле, потому как мама никогда не раскрывала его.       Мадлен закуталась поплотнее в плащ, холод становился просто невыносимым. Небеса казались низкими, едва ли не касающимися крыш домов, что точно колонны поддерживали небесный свод, не давая ему упасть на головы прохожих, которых, впрочем, почти не было. Небо было того серого оттенка, какой всегда бывает, когда оно не торопится излить все свои переживания на землю, но просто грустит.       Девочка медленно шла по мостовой, шаги ее были едва слышными и на удивление легкими. Словно бы в ней появилась какая-то внутренняя сила. Странно...       То место, куда она шла, определенно не было наилучшим, но могла ли она еще находиться дома в полнейшем одиночестве? Нет!       Одинокие прохожие не обращали на нее внимания, и Мадлен вскоре увидела ярко освещенные улицы «богатой части» Орлеана. Здесь было чуть теплее, быть может, потому, что от кафе, магазинчиков и ресторанов исходило живительное тепло и лился спасительный свет. Девочка уже давно поняла, что может долго идти без перерыва и почти не уставать. Сверхъестественная способность, не иначе. Но только она помогает ей ходить в город в относительно свободные часы и глазеть на нарядные витрины и горожан. Изящные дамы, богато одетые джентльмены... она могла бы принадлежать к их числу, если бы не проклятое лицо.       Девочка усмехнулась.       Ей бы хотелось встретиться сейчас с Арин. Что бы сказала ее подруга? Посмеялась бы над непутевой соседкой, дошедшей до почти нищей жизни? Или пожала бы руку?       Глупости.       С Арин они не увидятся. Это так же ясно, как и то, что мама предала их с отцом, выскочив замуж. Впрочем, может ли Мадлен называть ее мамой после подобного предательства?       Нет.       Ноги сами несли девочку в сторону площади. Вот здесь она пела, здесь повстречалась с той богатенькой девушкой. Как она смотрела! Будто увидела привидение!       Мадлен вновь усмехнулась. Щеки мерзли от мороза – какая неожиданно суровая зима!       Небольшой магазинчик, где работали Иветт и ее мать, был совсем рядом, и Мадлен тихонько прошла внутрь, оглядываясь. Внутри не было никого, даже продавца. Мадлен тихо прошла к прилавку и устроилась на стуле возле прилавка. Зачем она пришла? О, это было непонятно самой девочке. Ей просто хотелось быть недалеко от людей.       Обычное желание ребенка.       Вошедший человек поразил девочку до глубины души. Она резко подалась назад, как бы невольно желая скрыться. Она знала этого человека. Он не был один, с ним была непритязательная девушка, но сердце Мадлен видело лишь его.       Взъерошенные темные волосы, которые он безуспешно пытался пригладить. Темно-карие глаза, блеск которых поражал. Впрочем, сейчас в них сквозила любовь, но любовь какая-то спокойная, не страстная, а нежная, плавная... Та любовь, что образует крепкие браки. Аккуратная одежда, статная фигура, приятные черты лица... Мадлен знала этого человека. Жак... ее старший брат.       Девушка улыбнулась. Она была довольно симпатична: каштановые волосы, убранные в короткую косу, едва достававшую до лопаток, вздернутый самую малость нос, приятная улыбка, спокойная и в то же время нежная, рассеянный взгляд... Одежда ее была проста, да и сама девушка казалась уроженкой деревни, а не города.       – Жак, тут никого нет, – спокойно произнесла она, не повышая голоса и не меняя тона. Голос ее был приятным, и Мадлен с радостью поняла, что девушка достойна ее брата. Никакой вульгарности или невежества. – Наверное, надо позвонить. Мадемуазель Лекур говорила, что они часто уходят внутрь, потому что тут довольно прохладно.       – Кэтрин, ты права, но вот тут сидит девочка, может быть, она позовет мадемуазель Лекур или ее матушку?       Он повернулся к Мадлен, и та низко опустила голову. Какое совпадение! Именно сейчас! Ее брат не должен увидеть ее такой... такой слабой. Недостойной отца.       – Ты не позовешь мадемуазель Лекур?       Мадлен кивнула и, не произнеся ни слова, прошла внутрь. Иветт тут же отложила шитье и вышла в магазин. Кэтрин – мадемуазель Левеск! – отошла вместе с ней в сторону примерочных, а Мадлен осталась стоять у самой стены, в надежде, что Жак не обратит на нее внимания, и она тихонько ускользнет. Сердце отчаянно билось, а щеки заливала краска.       – Мадлен, – тихо окликнул ее Жак, подходя близко. – Выйдем на минутку.       Она послушно пошла за ним. Они вышли на улицу. Ветер утих, зато с небес посыпались мелкие снежинки. Девочка подставила им лицо и не сразу поняла, что брат внимательно смотрит на нее.       – Здравствуй.       Она молчала, глядя на него. Жак изменился. Он стал еще симпатичнее, если можно так сказать.       – Что ты тут делаешь, Мадди? Я думал, ты с мамой.       Неожиданная злость вспыхнула в сердце девочки. Мама даже не удосужилась написать Жаку, что ее старшая дочь пропала.       – Она вышла замуж, – отозвалась девочка. – В ее семье нет места мне.       – Как и мне, – неожиданно спокойно ответил Жак. – Но она твоя мать.       – И твоя тоже!       – Ты ошибаешься, – усмешка тронула губы юноши. – Они с Эриком подобрали меня почти на улице и вырастили как своего сына. Я люблю ее и почитаю, но... но она не должна мне ничего, понимаешь?       – Да.       Голос не повиновался Мадлен. Они с Жаком даже не родные! У нее нет никого!       – Знаешь, Мадлен, я рад, что ты ушла. Возможно, сейчас тебе лучше быть одной. Я видел тебя на улице пару раз. Сначала не поверил своим глазам, а потом... Я рад, что ты не одна.       И все-таки он прав. Даже неродные люди могут быть ближе родных...       – Ты знаешь, я ни о чем не жалею.       Он кивнул и прижал ее к себе. Мадлен не плакала, но знала, что душа ее плачет.       Семья.       Где же ее настоящая семья?

***

      Часы пробили девять.       Густав и Сесиль были уже в детской, и Кристина, торопливо перекрестив детей, отправилась в гостиную, бросив взгляд в зеркало. За эти месяцы она постарела еще сильнее.       Анри сидел в кресле и читал вечернюю газету.       – Вчера умер Генрих Шлиман*. Это просто ужасное Рождество для него!       Кристина пожала плечами. Ей было, в общем-то, все равно. К некрологам она относилась спокойно, хоть Эрик пару раз и говорил, что он питает неземную слабость к пафосным некрологам и вообще ребячливым поступкам.       Кристина улыбнулась Анри.       – У меня хорошие новости.       – Неужели? – на лице мужа проскользнула веселая улыбка, и он оторвался от газеты. Кристине стоило огромных трудов улыбаться в ответ. Губы не повиновались ей, но она знала, что должна сказать эти роковые слова. Назад пути нет. Уже давно нет.       – Я жду ребенка, Анри. Нашего ребенка. Мы станем настоящем семьей.