Ее звали Мадлен

ноябрь 1898 г.

      Сегодня не была годовщина его смерти, но в ноябре Кристина всегда ощущала его потерю острее. Девять лет...       Кристина отметила это с ужасом. Ее первый муж скончался девять лет назад. Ей было тридцать девять. Прошло семь лет со смерти ее второго мужа и младшей дочери.       Прошло пять лет с того дня, когда она узнала, что Эрик оставил Рауля в живых и еще раз доказал, что даже после смерти будет любить свою маленькую Кристину. Кристину, которой было почти сорок. Наверное, он не узнал бы ее. Поразился бы ее глазам, в которых навеки застыло одиночество.       Судьба вновь ей улыбнулась, но Кристина не позволила себе воспользоваться ее улыбкой. Деньги Эрика и Анри все еще кормили ее, но Кристина после встречи с другом детства словно бы ожила. Она вернулась на сцену, и это было самое обсуждаемое событие той зимы. Но Кристина не жалела о своем решении. Оно принесло облегчение.       Не примадонна более, но заметная и незаменимая фигура в любой постановке, а после – дублерша. Кристина смогла перебороть себя.       Она смогла жить дальше.       Но сегодня ей придется поехать на могилу Эрика. Мысль о том, чтобы пропустить это... нет, никогда!       Густав и Жак не придут. Младший учится, а старший занят на работе. Это звучит до боли обидно, но Кристина не может винить их. Нельзя заработать на жизнь воспоминаниями.       Женщина прошла в гостиную и присела на старый диванчик. Она машинально взяла рукоделие – теплый шарф на предстоящую зиму, – и принялась вязать, стуча спицами. Мысли ее пребывали, впрочем, где угодно, но только не в гостиной.       Часы мерно тикали, а Кристина обдумывала свои планы на предстоящую неделю, размышляла о карьере музыканта для Густава, чьи концерты в течение вот уже трех лет были любимы достопочтенной публикой.       Женщина покачала головой. Если бы Эрик был жив! Насколько легче жилось бы им всем! Но нет, она потеряла его, как потеряла маленькую Сесиль в белом платьице...       Тоска была более не острой, но тянущей, утаскивающей на дно омута горя... Кристина научилась бороться с ней, но знала, что победить не в ее силах.       Пожалуй, то же самое можно было сказать и о Мадлен.

***

      Высокая и нескладная девушка стояла возле зеркала, с интересом изучая свое отражение. Тонкая талия, длинные и худые руки, немного сутулые плечи... Кожа ее была желтовато-бледной, того болезненного оттенка, что редко бывает свойственен девушкам ее возраста. Впрочем, ни единого прыщика или иной неприятности, вызывающей раздражение у любой девушки. Черное платье облегало ее фигуру излишне сильно, показывая каждый выступ на теле.       – Маленькая Мадлен... – пробормотала девушка с горькой улыбкой, делавшей ее бледные и тонкие губы совсем змеиными. – Тебе пора, Маделина. Зеркало никогда не покажет тебе красавицу, потому что ты ей не являешься, да-да, Маделина, не являешься.       Она выглядела спокойной, как и всегда.       – Это все моя страсть к зеркалам, – с какой-то усмешкой сказала Мадлен своему отражению. – И когда я повзрослею... иногда я надеюсь, что ты слышишь меня, папа. Что ты смотришь на меня и не смеешься. Сегодня мы наконец поговорим!       Она грустно улыбнулась, оглядывая свою прическу. Черные густые волосы вновь отросли, и девушка их больше не состригала.       – Я всегда говорю со своим отражением... будто бы оно живое. Мне пятнадцать лет, а я веду себя как ребенок!       Но некому было ответить ей. Девушка взяла шляпку и поспешно спустилась вниз.       Кристина, тоже облаченная в черное, ждала ее уже одетая, и Мадлен поспешила надеть шляпку и пальто. Они прошли к автомобилю – новый водитель по имени Клаус оказался ответственным, и Кристине никогда не приходилось вспоминать ужас ее первой поездки. Мадлен тоже было не по себе, но и она, и мать следовали моде и времени, а не собственным душевным страхам.       Мадлен давно поняла, что нет ничего хуже, чем идти на поводу у страха.

***

      Кладбище встретило их покоем. Не так и плохо – вечный покой смерти. Мадлен нравилась эта мысль. Солнца не было видно из-за облаков, но и дождь не собирался. Ветер не бродил меж могил, и Мадлен опустилась на колени возле отцовской. Она положила букет маргариток. Мадлен никогда не дарила отцу ничего, кроме этих треклятых маргариток. Всегда они... а мать приносила нарциссы и тюльпаны – по-разному. Девушке нравилось ее постоянство. Это стало ритуалом.       Сесиль они дарили руту. Мелкие желтые цветочки для погибшей невинной девочки.       Кристина не плакала. Она сидела почти на земле, и Мадлен встала и поняла, что не может говорить с отцом при ней. Не может сжечь написанные за год письма – в этот раз их было всего двадцать. Это был ее маленький ритуал. Письма в ноябре. Мадлен начала писать их в ноябре в далеком 1889 году.       Мадлен покачала головой и, мягко ступая по пожухлым листьям, устилавшим ковром кладбищенскую землю, пошла прочь. Эти прогулки по старинному кладбищу всегда успокаивали.       Она ощущала себя внеземным существом, неким соединением человека и призрака, словно бы она уже умерла, и о ней осталась лишь память, светлая память, греющая сердце кому-нибудь. Разумеется, Мадлен понимала, что о ее смерти не будут долго горевать.       Ей всего пятнадцать, а она думает о смерти.       Мадлен огляделась. Кладбище Монпарнас всегда нравилось девушке, и она искренне восхищалась его размерами. Здесь она могла бродить между могил, никем не узнаваемая и никем не тревожимая. В этой части кладбища деревьев почти не было, надгробные плиты были едва ли не друг на друге, так что Мадлен с трудом могла пробиваться между ними. Девушка невольно останавливалась, вглядываясь в даты и имена на мраморе или на гранитных памятниках. Вот какая-то Эстер Гаухманер, умершая семнадцать лет назад в возрасте тридцати лет. Возле ее памятника лежат еще свежие цветы. Розы... ее любили, это очевидно. А вот некий Жан Круа, почтенный старик, доживший благополучно до семидесяти восьми лет. Мадлен улыбнулась уголками губ. Наверное, он был рад смерти и встретил ее приветливо.       Есть люди, которые одинаково радуются смерти и жизни.       Мадлен не могла отнести себя к ним, более того, она вообще не была уверена, что найдется в мире хоть один человек, похожий на нее. Нет, глупости, такой человек был. Но только он давно лежал в осенней холодной земле, усыпанной давно ставшими коричневыми листьями. На памятнике отца не было фамилии, и Мадлен была благодарна матери.       Ее отец никогда не хотел быть человеком по имени Эрик Люсиль. Он всегда был выше этого, всегда казался Мадлен неземным гением... она понимала, что не унаследовала талантов отца в полной мере. Да, безусловно, она не была бездарна, но...       Листья шуршали под ногами, и подол черного платья словно бы подметал их.       Мадлен не смотрела уже по сторонам, в мыслях ее царил хаос. Она то принималась тихонько напевать, то шептать какие-то слова, то кружиться в танце с воображаемым партнером. Предстоящее Рождество у Стефана и Леоноры Тома приводило девушку в невероятное возбуждение. Возможность увидеться с Элизабет Тома, племянницей Стефана, и погулять вволю – да, такая возможность выпадает не каждый год.       Мадлен с охотой посетила бы Орлеан – Иветт приглашала погостить, да и мадам Лекур тоже настаивала. Жак и его возлюбленная, милая Катрин, с радостью бы приняли сестру у себя. Но Кристина твердо сказала, что не позволит Мадлен даже мечтать о поездке туда этой зимой. Девушка послушалась ее, но на душе было тревожно.       Не хотелось ей и покидать Арин Клермон, ее подругу, уже ставшую прелестной девятнадцатилетней девушкой. Улыбка блуждала на губах Мадлен, но она тревожилась. Арин стала еще больше гонима тетей и мечтала поскорее выйти замуж, прибавляя, что ненавидит свое зрение. Мадлен всегда умоляла ее поверить, что любовь всегда слепа, и Арин нет нужды беспокоиться об этом, что ее полюбят любой... Арин не могла вполне оценить внешность Мадлен, и девушка эгоистично благодарила небеса за это. Страх потерять Арин был едва ли не сильнее страха потерять мать.       Девушка прошла мимо могилы Жерара Франсуа*. Этот надгробный памятник вызывал в ней смешанные чувства. Внешне красивый, он почему-то навевал ощутимую тоску. Ей казалось, что зря эта могила так выделяется, что не всегда это хорошо, что слишком заметное место последнего упокоения – Мадлен обожала эту фразу, – это грех.       Она опустила голову и внезапно услышала шуршание листьев. Кто-то приближался к ней, и Мадлен задрожала всем телом.       Она понимала, что это не просто человек. Какое-то предчувствие томило ее, и было ли то предчувствие боли или же чего-то более прекрасного? Мадлен не знала, но она вся дрожала.       Человек приблизился, и девушка медленно подняла голову. Она не решалась улыбнуться.       – Милая леди, – произнес он бархатным голосом с легкой хрипотцой, – почему Вы так одиноки? Кого ищете в обители скорби?       Ответом ему было молчание.       Мадлен стояла, словно бы пораженная громом и смотрела на него. Из-за туч выглянуло солнце, а она все стояла и молчала.       Это был он.