Ее звали Мадлен

      – Кристина, скажи мне, что происходит с ними? Куда постоянно пропадает мой сын? Почему он совсем отстранился от меня и Лючии?       Женщина закатила глаза и оторвалась от книги. Понятие «личного пространства» для Рауля явно утратило смысл. Он вот уже который раз нарушал ее уединение столь бесцеремонно.       – Я не знаю, что у них на уме. Я не могу повлиять на твоего сына. Почему ты пытаешь меня?       – Ты все знаешь, Кристина! Ты всегда все знаешь! – воскликнул Рауль. Внезапно в дверь постучали, и мужчина обернулся, встревоженно и нервно. – Ты кого-то ждешь?       – Открой, будь так добр, – она кивнула мужчине и отложила книгу. Кристина не ждала никого, но она не могла игнорировать гостей. И даже если пострадает ее репутация (она принимает у себя в комнате женатого мужчину!), это не повод откладывать встречу.       – Кристина, – в комнату вошел сам хозяин дома. – Вас просят спуститься в гостиную. К Вам посетитель.       – Посетитель? – женщина ощутила, как голос ее дрожит. Боже... пусть это не тот, о ком она думает, пусть это не Перс и не граф... – Но кто может... Я хочу сказать, я не... не жду никого. Кто это?       – Он представился месье Карпентером, вот его визитная карточка, – месье Тома подошел к женщине, поднявшейся с кресла, и протянул ей кусочек картона, на котором Кристина прочла странные слова. «Месье Эдмон Карпентер, издательство N, Париж».       – Но что это значит? Я не знаю этого человека, да и какие связи могут быть у меня с ним? – пробормотала Кристина, оставляя это своеобразное приветствие на столе, спешно поправляя прическу и накидывая на плечи шаль.       Рауль ошарашенно смотрел на нее и, Кристина была в этом уверена, лелеял лишь одну мысль, мысль, которая почему-то вызывала дрожь в самой женщине, хоть ее абсурдность и была прекрасно понятна.       Это мог быть он.       Она знала, что Рауль боится Эрика. Знала, что ее муж давно мертв. Но кто еще мог прийти таким странным образом? Кто и почему приехал из Парижа сюда?       Женщина прошла в гостиную. Там было пусто, большинство дам прогуливалось в саду и каталось на коньках. Сидящий в кресле мужчина поспешно поднялся. Он был высок, светловолос, несколько дороден, но выглядел он в высшей степени уверенно.       – Добрый день, месье Карпентер. Что привело Вас сюда? – женщина присела в кресло рядом с ним. Месье Карпентер спокойно опустился обратно и какое-то время молчал, видимо решая, с чего ему начать разговор.       – Добрый день, мадам Люсиль, – Кристина вздрогнула при этих словах. У говорившего был глубокий бас. – О нет, не надо нервничать. Я прекрасно знаю, под каким именем Вы предпочитаете сейчас существовать. Но я приехал именно к мадам Люсиль, если таковая еще жива, – он сделал выразительную паузу. – Итак, я здесь в связи с письмом Вашего первого мужа. Дело в том, что при жизни он не раз посещал наше издательство, и он вполне ясно высказывал свое отношение к Вам. Все его работы были посвящены Вам, а их было немало. Удивительная плодовитость! Но сейчас речь не об этом.       Он на пару мгновений умолк, а Кристина внезапно поняла, что в горле словно бы застрял огромный комок, и она не в силах вымолвить ни слова. На глаза навернулись слезы, а в ушах звенели слова ее гостя. Все его работы были посвящены Вам. Удивительная плодовитость! Он писал, да, но... Кристина не помнила, чтобы она видела или слышала хоть что-то. Он всегда скрывал от нее все, и сейчас женщина словно бы ощутила себя обманутой. Она сама обманула себя...       Они жили как все люди.       До тех пор, пока она не вернулась на сцену. До тех пор, пока не поняла, что жить без Эрика практически невозможно.       Все это время он творил.       – Мадам? Могу я продолжить? Простите, если мои слова напоминают Вам об утрате.       – Да-да, месье, – Кристина несколько раз моргнула и стерла слезы.       – Примерно за год до своей смерти он заезжал к нам. В тот день месье Люсиль передал мне некоторые наброски к опере, небольшую музыкальную зарисовку, музыку к пьесе одного не очень известного автора и, помимо прочего, письмо. Он убедительно попросил передать это послание Вам спустя десять лет. Я, понятное дело, не хотел соглашаться, но он так взглянул на меня, что я невольно подчинился. Неделю я наводил справки и разыскивал Вас, потому как у меня есть к Вам теперь еще одно дело, связанное опять-таки с Вашим мужем.       Кристина ошарашенно слушала месье Карпентера, не до конца осознавая смысл его слов. Но письмо? Письмо! Боже!       – Одним из его последних творений, которое он привез за несколько дней до своей смерти, была опера «Торжествующий Дон Жуан». Вещь эта, как выразился месье Люсиль, весьма необычна, но его волнует актерский состав. В главной роли он желал видеть Вас, мадам. К сожалению, он умер, а Вы надолго покинули сцену. Недавно этой оперой заинтересовался один стремительно развивающийся Лондонский театр. Но мы не могли передать партитуру без Вашего согласия, так как это было одним из условий контракта месье Люсиля с нашим издательством. Но вот в чем фокус: дива этого театра отказывается петь подобную «ересь», и контракт намерены предложить Вам. Вы не откажетесь заключить контракт на... ну, скажем, один сезон?       – Могу ли я ознакомиться с партитурой? – прошептала женщина. Все сбылось. «Дон Жуан» закончен. Эрик умер. И словно не было тысячи этих дней, словно не было лет, проведенных без него... его музыка была жива! Все это время ее ждали его произведения. Ждали, дожидаясь своего права вернуться.       Умереть и воскреснуть.       Только для нее.       – Разумеется. Но это уже в Париже, когда Вы приедете домой. На моей карточке есть адрес, а пока что возьмите это письмо, – мужчина протянул ей пожелтевший весьма объемный конверт, на котором до боли знакомыми кривоватыми буквами было выведено «Передать Кристине Люсиль». Рядом стояла дата передачи и их адрес. Женщина бережно провела по кривым буквам рукой и прижала письмо к груди.       – Благодарю Вас, месье. Я приеду к Вам в издательство, обещаю.       Месье Карпентер чуть улыбнулся.       – Всего доброго, мадам.       Он поднялся, и Кристина, прижимая к себе письмо, проводила гостя до дверей.       Она поднялась обратно в гостиную, где натолкнулась сначала на Рауля, а после – на месье Тома. Пробормотав что-то невпопад, женщина почти бегом вернулась в комнату, заперлась и дрожащими руками вскрыла конверт.       Внутри было письмо, и еще четыре небольших конверта. Женщина с удивлением прочла имена детей. Одно из самых скромных адресовано было Жаку, и женщина решила, что отошлет его с утра. Аккуратное и небольшое письмо для Густава тоже будет отправлено ею утром. Совсем крохотный конверт с письмом для Сесиль Кристина поцеловала и мысленно пообещала отнести на ее могилу. Самым большим было послание для Мадлен, если, конечно, не считать того, что было написано для нее, Кристины.       Женщина погрузилась в чтение.       Здравствуй, Кристина!       Не знаю, как долго я еще проживу на этом свете, но я почему-то пребываю в уверенности, что не более пяти лет. Моя жизнь, дорогая моя ученица, подходит к концу, и это завершение мне весьма нравится. Все заканчивается так, как я и предположить не мог.       Почему именно сегодня? О, это превосходный вопрос, на которой ни я, ни ты не знаем ответа. Почему именно вот так? Не знаю.       Да и имеет ли это значение? Я мог бы написать тебе о своей любви, мог бы рассказать о том, что ты сотворила со мной... Но какой в этом смысл? Мне страшно думать, что сейчас ты, должно быть, плачешь. Я знаю, что причиняю тебе боль, но меня отчаянно мучает один вопрос.       Хотела бы ты все забыть, как страшный сон? Хотела бы держаться лишь за настоящее? Любишь ли ты жизнь, дорогая моя? Скажи мне, Кристина, скажи мне. Между нами не так и много недомолвок. Я знаю, что ты всегда будешь думать обо мне, как о твоем учителе, как о том, кто заставлял тебя переживать внеземной ужас во тьме подземелий, но почему-то я в полной уверенности еще и в том, что ты... ты любишь меня. В этот раз я уверен в своих словах.       Кристина... как ты живешь без меня, Кристина? Справляешься ли? Как ведут себя дети? Уже совсем не маленькая Мадлен, серьезная Сесиль (почему-то я уверен, что она на тебя невероятно похожа, ангел мой), наш талантливый Густав и ответственный Жак? Я знаю, что вы все остаетесь семьей, и мне очень больно, потому как ты не можешь всегда оставаться тем, что будет вас сплачивать. Моя надежда, пожалуй, на Мадлен. Милая моя дочь... впрочем, это оставим для другого письма, а пока что я лишь попрошу тебя беречь их всех. Кристина, семья – это самое важное, что у нас есть. Это нить, за которую можно ухватиться. Ты знаешь, почему я так страстно хотел владеть тобой?       Ты должна была стать моей семьей. Ты должна была вытащить меня из тьмы.       Кристина, говоря прямо, ты прекрасно справилась со своей задачей. Ты подарила мне все то, о чем я не мог мечтать. Ты спасла меня, ангел мой.       То был октябрь, и я, кажется, впервые понял, что значит эта пресловутая любовь. Я помню, как увидел тебя. Ты показалась мне отчаянно прекрасным и одиноким эльфом. Твои голубые глаза, что похожи на северные бездонные озера, твои светлые волосы, похожие на лучи солнца или золотистые колосья с полей (словом, все то, что дает свет или жизнь, все то, чего я лишен), твои прекрасные черты, но, более всего, твой голос, так поразили меня, что я замер. Тогда я не думал, что эта игра в Призрака окажется полезной. Я никогда не мог представить, что придет день, когда нужно будет скинуть все маски...       Я и не думал, что ты окажешься настолько светлым человеком. Я поверил тебе. О, как долго ты дурачила меня! Но я был безумен, а ты была отличной ученицей. Я впустил тебя в свою жизнь...       Я боялся. Боялся, что ты уйдешь. Нашу с тобой свадьбу я почти не помню, как не помню тот ужас, что ей предшествовал. Но во всем этом мраке я помню отчаянный взгляд твоих глаз.       Ты была моей путеводной звездой. И я верю, что ты ей и останешься. Останешься до последнего нашего дня.       Я не прощаюсь. Мы никогда не расстанемся. Ты – мое самое совершенное творение. Ты – моя музыка. Кристина, верь мне. Судьба навеки приковала тебя ко мне.       Я люблю тебя, моя маленькая Кристина.       Не Ангел, не Призрак, не гений, а просто

Эрик.

***

      Мадлен откинула растрепанные волосы со лба и вновь склонилась над бумагой. Она строчила со страшной скоростью, и из-под пальцев появлялись мелкие, убористые, неаккуратные значки, смахивающие на первый взгляд на ноты не более, чем сама Мадлен была похожа сейчас на приличную девушку. Вот уже который день она почти не отрывалась от музыки, аккомпанируя себе на рояле в гостиной. Здесь было совершенно невозможно писать, и Мадлен все время стискивала зубы, когда ее отвлекали.       Но проблема была не в этом.       Мадлен не нравилось написанное. Каждая строка отдавала фальшью. Каждая нота казалась противоестественной. Словно бы девушка не могла принять эту мелодию.       – Нет! Все не так, не так!       Почему ноты не желали складываться в музыкальные фразы? Почему ей не удается передать бумаге все то, о чем она думает? Почему ее мысли кажутся прекраснее, чем то, что получается? Мадлен в отчаянии уткнулась лицом в ноты.       Не так! Не так!       Девушка погрызла карандаш, которым писала, и вновь попыталась записать несколько строк, но потерпела очередную неудачу. Все должно было быть иначе.       Мадлен была уже на грани истерики. Она бешено строчила, зачеркивала строки, откидывала ненужные листы в сторону. Но ничего не выходило, и девушка отшвырнула очередной листок назад, скомкав его и смяв.       – Хорошо же ты поступаешь с гостями! – Пьер насмешливо улыбался, и Мадлен, повернувшаяся на его голос, невольно смутилась. – И что же тут у нас? Так-так...       – Отдай, пожалуйста.       Мадлен выглядела спокойной, но голос ее отчаянно дрожал. Нет... только не смотри! Пожалуйста...       – Так вот над чем ты так долго работаешь. А ну-ка... напой-ка мне вот это место.       Юноша подошел к ней и ткнул пальцем в начало четвертой строки. Он бережно разгладил листок.       Мадлен подчинилась, но голос ее звучал сухо и натянуто. Она почти силком вырвала у него несчастный фрагмент, кинула его в груду исписанных листов и встала.       – Зачем ты пришел?       Пьер подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы. Мадлен настороженно следила за ним. Солнце тут же залило комнату, и его лучи примостились на книгах, письменном столе и кресле. Они прокрались в ту часть комнаты, где стояли две кровати. Они коснулись и лица Мадлен.       Словно очнувшись, девушка поежилась от сильного ветра, который ворвался через открытое спустя пару минут окно. В комнате стало морозно и свежо, и Мадлен отчаянно хотела закрыть окно, но Пьер ей не дал этого сделать.       – Нет-нет, Мадлен. Ты слишком заработалась. Посмотри... там солнце! А ты сидишь здесь, как в подземельях! Ты сама ограничила себя. Нельзя же так, Маделин...       Услышав эти слова, девушка смертельно побледнела и пошатнулась. Маделин... Он говорил ей все, что когда-либо говорили они с отцом друг другу... Откуда он это знает? Или просто это сходство между ней, Мадлен, и Эриком становится слишком сильным? Неужели она настолько похожа на него?       – Мадлен? Ты в порядке? – Пьер встревоженно взял ее дрожащие руки в свои. Девушка неожиданно для себя подалась вперед.       – Нет... пожалуйста, не уходи!       Пьер привлек ее к себе и заключил в объятия. Мадлен закрыла глаза и прижалась к нему.       – Ну куда же я уйду, скажи мне... Мадлен, милая моя Мадлен... Что с тобой?       Она ощущала себя слабой. Бездарной. Эгоистичной. Напуганной.       – Пожалуйста, скажи мне... скажи, если бы я ушла далеко за грань осознания этого мира, ты бы принял меня? Спас бы?       Пьер осторожно погладил ее по волосам.       – Я всегда буду рядом. Не бойся ничего, я с тобой... Я последовал бы за тобой даже за грань сознания. Моя милая Мадлен, не бойся ничего. Я с тобой.       Девушка смотрела на него с каким-то непонятным волнением и интересом.       – Пожалуйста, скажи мне что-нибудь. Не молчи, Мадлен.       – Не отпускай меня никогда...       – Никогда.       Пьер поцеловал ее в волосы, и Мадлен против воли вцепилась в его плечи. Она снова слышала отчаянно знакомую мелодию, и теперь она звучала гораздо яснее, гораздо громче. Девушка задыхалась, так сильно играла музыка. Это было подобно озарению... вот оно! Вот оно! То, что она так долго искала!       – Я слышу! Слушай и ты! – вскричала Мадлен и, разорвав объятия, кинулась к столу. Она бешено застрочила, напевая. Девушка не закончила писать, как она уже закружилась по комнате.       – Мадлен... – начал юноша, но она его не слушала.       – Идем кататься! Слышишь? Возьмем коньки и поспешим на лед! О, Пьер, это прекрасно!       Он рассмеялся, глядя на нее.       – Ты прекрасна, когда смеешься. О, Мадлен...       Но девушка не слушала его, уже пребывая не здесь. Она действительно была на грани двух миров: в одном она жила, раскрываясь целиком, к другому же она была прикована лишь телом... и Пьер понимал, что он не может перетянуть ее из мира грез в тот, где есть он.       Но он не сможет ее оставить...       Никогда.

***

      – Ну где она? Когда же Мадлен вернется? – произнес мужчина, застывший у дверей небольшого дома. Внутри не было никого, и никто не выходил прогнать незнакомца, шляющегося возле ограды. Фердинанд мерил шагами заснеженную дорожку.       – Вы ничего не добьетесь. Она приедет очень нескоро. Они с матерью поехали, судя по всему, к друзьям. Быть может, Вы все-таки оставите эту затею, Фердинанд? Я слежу за их домом, но, поверьте, не преуспел, потому как там только слуги.       Навстречу мужчине вышел Перс. Выглядел он неважно: от недосыпания под зелеными глазами залегли круги, костюм его был небрежен, измят и испачкан.       – Нет... Слишком уж она хороша. Слишком чиста. Я заинтересован во встрече с ней. И это значит, что я буду ее ждать.       – Но Ваша цель, месье виконт, это же низко!       Фердинанд присел и положил на заснеженное крыльцо алую розу.       – О нет... Вы ошибаетесь. Цель моя оправдывает средства...