Ее звали Мадлен

      – Папа, а когда я смогу прочитать и послушать то, что ты пишешь? – в глазах девочки был неподдельный интерес. – Ты мне обещал дать посмотреть!       – Не сейчас, Мадлен. Понимаешь, тут многое надо переправить, да что там многое: все!       Эрик задумчиво поднял голову и взглянул на нее. Мадлен была в очаровательном красном платьице, которое почему-то напоминало мужчине о придуманной им Аминте. Эрик на минуту замер и, помотав головой, отложил перо.       – Подойди сюда, милая...       Мадлен подошла, осторожно и немного неуверенно. Девочка стояла у окна, крутясь в солнечных лучах, и отчаянно напоминая Эрику Аминту... Будь она старше, он непременно заставил бы ее петь. О, Мадлен... вот она, его Аминта. Да, Кристина не годится для этой роли. Нет, решительно не годится! Не его хрупкий ангел будет петь Аминту. Не его жена.       Дочь.       – Спой что-нибудь, милая.       Девочка ошарашенно уставилась на отца. Она робко посмотрела за окно на золотящиеся осенние листья и тихонько пропела пару строчек из детской песенки.       Эрик тяжело вздохнул.       – Нет, Мадди, не так... Вот смотри, когда ты поешь, ты должна, прежде всего, раскрываться. Чем больше ты сжимаешься и краснеешь, тем меньше шансов на успех. Твоя главная цель – не поразить меня, а просто показать, что ты можешь. Видишь ли, я намерен дать тебе попробовать кое-что спеть... из того, что написал. Но ты должна тренироваться.       – Но ты говорил, это для мамы!       – Да, Мадлен. Это для нее. Но не ей. Кристина не справится с эмоциями, я убежден. Она расплачется или... попросту, ей будет больно. А ты можешь стать той Аминтой.       – Аминтой, папа? Кто она?       – Аминта, дитя мое, очаровательная девушка с темными кудрями... и поверь, это будет нечто новое и необыкновенное. Ее еще зовут леди под вуалью... о, ты узнаешь Аминту... А сейчас, моя дорогая Мадлен, изволь хранить все это в тайне. И прошу, попробуй еще раз спеть мне ту колыбельную, которую поешь каждый день Сесиль.       Мадлен вспыхнула.       – Не знала, что ты следишь за мной!       – Тебя смущает только это? Ну же, Мадлен, прошу!       Девочка вновь обвела глазами по-осеннему прекрасный сад.       – Солнце вновь уходит прочь, – начала она, робея и чувствуя отчаянное желание закрыть лицо руками и убежать. Ей было впервые страшно открыться отцу. – Засыпают клены... На пороге дома ночь, всех она укроет...       Текст сочиняла сама Мадлен на написанную им мелодию для «Дон Жуана», и потому слова были несколько нескладны, но Эрик не вдумывался в текст, его волновало лишь звучание ее голоска. Да, она ребенок, но ни одной неверной ноты, ноты, которая бы резала ему слух... В оригинале он планировал несколько иную сцену, но это была именно партия Аминты. И Эрик понимал, что Мадлен сможет. Что если она найдет учителя, то из нее получится неплохая певица.       Конечно, все это не сейчас. Пока что он сам займется ею... его новым инструментом, куда более интересным, нежели Кристина!

***

      Мадлен вскрикнула и проснулась. Она перевернулась на другой бок, пытаясь вернуть сон, но это было бесполезно. Стоило девушке закрыть глаза, как она видела отца. В этом сне было так хорошо... Он уверял, что она могла бы петь... петь Аминту...       Мысли подчинялись ей довольно плохо. Она смотрела на рыжие волосы Элизабет, разметавшиеся по белоснежной подушке, и рассеянно вглядывалась в полутьму. Светало постепенно, и Мадлен понимала, что скоро настанет шумный день.       Она села на кровати и спустила босые ноги на холодный пол. Тихонько прошла к шкафу и вытащила одежду. И пошла, как была, в одной лишь рубашке, в сторону дамской комнаты. Там можно будет бесшумно одеться, не тревожа Лиз.       Они бесконечно отдалились, и Мадлен знала, что все попытки стать подругами для них обречены на провал. Так иногда бывает. И в этом нет ни вины Лиз, ни ее вины...       Она облачилась в купленные еще в Париже, в строжайшей тайне от матери, черные новенькие брюки. Деньги были подарены Мадлен на ее пятнадцатилетие, и она решила ими воспользоваться сейчас. Брюки показались девушке воплощением мечты. Удобные, не требующие никаких особых забот... и почти что мужская рубашка, поверх нее - заношенный отцовский пиджак, сидевший на ней не так уж и плохо, и старое и длинное отцовское пальто. Наряд довершали высокие сапоги для верховой езды.       Сейчас Мадлен предстояла длинная прогулка.       Она должна была хорошенько все обдумать и менее всего ей хотелось мерзнуть.       Девушка вышла из дома и ступила на снег. Было не так уж и холодно, утро стремительно вступало в свои права.       Девушка нащупала плотный конверт в кармане пальто. Непременно надо будет прочитать это прощальное послание от отца. Это точно был ответ на все те письма, что уходили в никуда. Но не при людях, нет, никто не должен видеть ее слез.       Мадлен Люсиль не имеет права плакать.       Но одна мысль об отцовских строчках вызывала внутри острейшую боль.       Она боялась. Она, Мадлен, боялась прочитать письмо.       Девушка медленно шла. Утро было холодным, скучноватым и однообразно красивым. Она осторожно отворила калитку и покинула сад. Впереди была дорога.       Как когда-то в детстве.       Мадлен неторопливо вышла на нее и побрела вперед. Все стало таким сложным... Отец, его желания касаемо нее, Фердинанд, Пьер... При мысли о Пьере робкая улыбка тронула ее губы. Да, он бы удивился, увидев ее в таком виде.       Солнце осторожно выползало из своего укрытия и воцарялось на небесах. Дорога постепенно поднималась в гору. Лес вокруг был совершенно белым от снега и недвижимым. Он показался ей удивительно постоянным, таким, точно бы ничто не могло потревожить его покой. Мама иногда рассказывала им сказки про лохматых тюхов*, обитающих в зимних лесах. Они совсем не злые, просто маленькие и ворчливые, очень смешно говорят, так что обычные люди их не понимают, очень милые и вообще не опасные. Мадлен невольно улыбнулась. Она помнила эти немного наивные сказки. Да, мама всегда рассказывала что-то странное... а сколько историй про домовых она знала! Кажется, мама могла с легкостью определить, какая нечисть где обитает и почему.       Зато папа не верил ее историям.       Он предпочитал стоять на земле как можно прочнее. Герои сказок и историй – люди. Только они. Зло – люди. Только они... Мадлен разделяла его взгляды, но сейчас ей отчаянно хотелось поверить в волшебство.       Она поднялась на гору и, почти чудом найдя пенек, осторожно стряхнула с него оседавший легкой пылью снег. Девушка присела и осторожно вытащила из кармана конверт. Мадлен вновь помедлила.       Она боялась.       Чего? Это было прекрасным вопросом, на который девушка не знала ответа. Она словно бы впервые задумалась о тех отношениях, что связывали ее и папу... и эти мысли были так беспорядочны! Словно бы калейдоскоп ярких картинок в ее сознании. Словно бы мозаика из прелестных образов... Рождество, сказки, поцелуи на ночь, откровения, музыка... Переплетение всего этого создавало какую-то ткань ее детства.       А еще там был Пьер...       Мадлен нахмурилась. Она сняла перчатки и осторожно надорвала конверт. Да... папина смерть, ее слезы, Арин, письма, мамин уход, ее побег... и папины ноты, ее ужас...       Все это было.       И то, что он никогда ее не оставлял, было правдой.       Девушка осторожно вытащила несколько свернутых чуть пожелтевших листков.       Здравствуй, Мадлен.       Помнится, я обещал никогда тебя не оставлять и всегда быть с тобой. Прости, что я не сдержал этого обещания. Мне правда очень жаль. Пожалуй, это единственная клятва, о неисполнении которой я сожалею. Я всегда считал, что клятвы – ерунда для простофиль и глупцов, но это упрямое чувство вины мучает меня уже сейчас.       Я не знаю, когда я умру. Очень странно писать эти строки, в особенности потому, что сейчас я чувствую невероятный подъем. Мне начинает казаться, что я могу почти все. Но это лишь благодаря Кристине и тебе.       Мадлен, у меня к тебе большая просьба. Береги маму. Она слабее, чем кажется. Я знаю, тебе пятнадцать лет, и ты не ребенок, а мои советы могут показаться тебе абсурдными, но... Молю тебя: береги ее. Кристине очень тяжело, я знаю. Будь ей опорой и поддержкой. Помогай с Сесиль, я знаю, ты не любишь ее, но все равно, ты должна.       Пожалуйста, только не думай, что я издеваюсь над тобой и напоминаю только о долге. Нет, Мадлен, я не настолько жесток.       Я безумно хочу знать, какая ты сейчас. Счастлива ли ты? Нашла ли человека, который тебя любит? Не ошиблась ли? Я хотел бы знать, какую роль в твоей жизни играет музыка, поешь ли ты, пишешь ли... Я так хочу видеть, как ты совершенствуешься, хочу знать, что каждый новый день делает тебя лучше...       Мадлен, я не хочу расставаться с тобой. Ты – моя дочь. И поверь, ты со мной. Всегда. Ты всегда можешь спросить меня обо всем. Я рядом.       Теперь о деле. Ты же помнишь, что я всегда хотел бы видеть тебя на сцене... Умоляю, поступай в Консерваторию. Ты справишься, потому что я верю в тебя. Я знаю, что прием туда все еще с четырнадцати, но прояви себя прекрасно, и все получится. К тому же, Мадлен, я не сомневаюсь, что ты достаточно одарена. В девятнадцать лет ты сможешь устроиться хористкой, а дальше... ах, милая Мадлен, тебе ли не знать историю триумфа твоей матери! Я знаю, ты сомневаешься в реальности подобной идеи, но... Попробуй.       Еще пара слов об Аминте и твоей матери. Как ты знаешь, она блистательна, но я не уверен, что эта роль не вымотает ее. Не дай ей превратиться в тень, тень, страдающую по былому. Она должна жить. Я очень боюсь, что убью ее своим отношением, убью своим уходом... Кристина заслуживает жизни.       Береги свою мать, девочка моя, потому что только семья способна дать тебе покой и счастье.       Я хочу, чтобы ты нашла любовь. Хочу, чтобы ты была всегда уверена в своих решениях. Я знаю, я верю, что у тебя все получится.       Борись. Твори. Живи.       С любовью,

папа.

      Мадлен закрыла глаза и уткнулась лицом в колени, согнувшись пополам. Слезы текли по ее щекам. Она плакала беззвучно, а губы шептала какую-то дикую смесь имен и слов.       Девушка и сама не поняла, в какой момент ее обняли сзади мужские руки и притянули к себе. Она совсем по-детски подалась назад, ища ласки и защиты.       – Ну что ты, что ты... – зашептал Пьер. – Не плачь, не плачь...       Его нежность не пугала Мадлен, и она поразительно легко доверялась ему. Только с Пьером она могла быть собой. Ее слезы точно бы унимались от простой человеческой ласки, а какие-то невидимые обручи лопались, и ничто ее не сдерживало.       – Я не могу без него, не могу! Я хочу к папе... Папа, папа, папа...       Она повторяла эти слова без перерыва, и Пьер точно бы убаюкивал ее. Юноша нежно и по-человечески просто нашептывал такие простые, но жизненно необходимые слова.       – Ты все можешь, ты со мной, милая, ненаглядная, солнечная...       Это было так естественно... так просто.       – Он хотел, чтобы я поступала в консерваторию... но у меня нет денег, и ничего нет, я одна, и...       – Мы что-нибудь придумаем, Мадлен. Идем, прошу тебя!       Она встала и убрала листки в конверт, а тот – в карман. Пьер взял девушку за руку, и они тихо пошли по бесконечному белому снегу обратно в дом. Мадлен всю дорогу молчала, с интересом слушая истории, рассказываемые Пьеру отцом. Истории, похожие на мамины, но куда более реалистичные и печальные.

***

      Кристина вышивала и тихо напевала себе под нос, когда в дверь постучали. Женщина подняла голову и отозвалась коротким «Проходите».       Дверь отворилась, и в комнату, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, вошел тот, кого Кристина менее всего ожидала видеть.       Пьер де Шаньи собственной персоной. Был уже поздний час, и все гости разошлись по своим комнатам. И потому Кристина была весьма удивлена подобным визитом.       – Добрый вечер, мадам, – он коротко поклонился. – Я слышал, что вы завтра уезжаете вместе с Мадлен.       Кристина коротко кивнула.       – И я хотел бы знать, могу ли я... – он замялся, и женщина отчетливо вспомнила Рауля в молодости. – Могу ли я узнать ваш адрес и посетить вас? Мадлен не хочет огорчать вас. Видите ли, ваша дочь вбила себе в голову, что не имеет права на чувства к кому-либо.       – Мне жаль вас разочаровывать, Пьер, но она уже отдала свое сердце виконту де Легранду.       Юноша сжал руки в кулаки и в отчаянии как-то по-юношески запальчиво крикнул: «А мне плевать! Это лишь увлечение! Молю, мадам, лишь адрес!». Женщина грустно улыбнулась.       Она знала, что ее дочь упряма.       Но она и знала, что счастлива Мадлен с Фердинандом быть не может. Это было материнское чутье, и оно не могло подвести.       – Вот, возьмите, – она написала требуемое и вручила листок юноше.       – Благодарю, мадам!       Он унесся прочь, а женщина тяжело вздохнула. Судьба дочери нещадно тревожила ее, и эти тревоги было никак не снять.       А тут еще «Дон Жуан»...       Но они прорвутся через все.       Она и Мадлен.