Глава 12. Ты принадлежишь мне
22 февраля 2015 г., 18:27
Мадлен тихо опустилась на снег рядом с лежащим Фердинандом. В глазах ее стояли горячие слезы, а губы нервно дрожали.
Она предупреждала! Предупреждала! Но он все равно желал видеть ее... она было доверилась ему, но зачем?! Он никогда бы не послушал... Все просьбы и мольбы тщетны. Она убила свое счастье, не успевшее начаться.
Она совершила ошибку. И прощения нет. Нет и не могло быть.
Девушка сжала руку лежащего на снегу мужчины. Пульс есть. Живой.
Будет лучше, если он забудет ее... ей нужно тоже выкинуть Фердинанда из памяти, как выкидывают отслужившие свое вещи, выкидывают и стараются не смотреть туда, куда они летят. Так будет правильно. Она не имела права влюбляться. Не имела права на эту горячечную страсть.
Холодало. Мадлен опустила вуаль, вновь скрывая лицо, и встала.
Она сомневалась, что он долго будет лежать без сознания, а потому девушке надо было поторопиться. Мадлен глубоко вдохнула, положила папку с нотами на грудь Фердинанду и поспешила прочь от этого проклятого места.
Она не обернулась.
***
Кристина сложила руки на груди и с полуулыбкой обернулась к месье Ремо. Он приподнял бокал с вином и усмехнулся, глядя на женщину. – За ваш триумф, дорогая мадам Флориани, – он сделал небольшой глоток и поставил его на стол. – Ну и о чем вы хотели поговорить? Я знаю, вы не зовете меня так просто. Что-нибудь с Мадлен? Или боитесь идти к этому... месье Карпентеру? Женщина покачала головой и поежилась от странного холода, что прокрался осторожными шагами в гостиную. Месье Ремо сидел возле камина, в своем любимом кресле, в котором столько лет назад сидел встревоженный Перс, пришедший с дурными вестями касаемо Эрика. Кристина разглядывала своего гостя с детским интересом, точно впервые подмечая, как тот осунулся. Женщина не знала, чем живет учитель ее дочери. Он был одинок, подрабатывал учителем для многих детей, иногда к нему обращались с просьбами о помощи в работе. Месье Ремо как инженер был незаменим, и именно об этом твердил Жак. Он был несуразен, часто натыкался на все и всех, иногда спотыкался на ровном месте. Кристина знала, что он всего на три года ее старше, но при этом сейчас она могла различить еще не слишком ярко выраженные морщины и вечные тени под глазами. Женщина с какой-то тоской рассматривала его лицо. Ему надо хоть иногда отдыхать... Кристина задумчиво прошла к нему и перегнулась через невысокую спинку кресла. – У Мадлен все хорошо, – отозвалась женщина. – Она сказала, что ей нужно увидеть Фердинанда... Вы бы знали, как я этого не одобряю! Ну как, черт возьми, как она не понимает, что это верный путь к гибели... Я не одобряю этого, мой друг, но что значат мои слова? Впрочем, судьба Мадлен не так тревожит меня, как моя собственная. Я боюсь другого... знаете ли вы, как страшно может быть идти туда, где поджидает прошлое? Она сцепила руки в замок у него на груди и вздохнула. – Я очень ценю ваше молчание, друг мой... немногим людям свойственно тихо внимать чужим речам и ни о чем не спрашивать... Но мне так... так одиноко, так страшно! Эрик писал все это для той меня, которой уже нет... он писал свои гениальные произведения для исключительной женщины, женщины, которой я уже давно не являюсь. Она говорила тихо, глотая соленые слезы и все крепче прижимаясь к креслу. Месье Ремо молчал. Он смотрел вперед, и Кристина как-то почти машинально отметила, что его зеленые глаза печальны. Интересно, любил ли он? И кого? – Вы прекрасны в своем волнении, Кристина, – чуть усмехаясь произнес он, разворачиваясь к женщине. – Я... Мне должно стыдиться того, как я веду себя при вас! Да что вы творите! – вскрикнула она, когда месье Ремо накрутил ее прядь волос на свой палец и как-то машинально потянулся к ее губам... В сущности, она не знала, что вынудило ее ответить на поцелуй. Но Кристине было наплевать, потому как в эту минуту ее душа сделала то, к чему стремилась в течение стольких лет. Это не было страстью, это не было холодным расчетом, но тем странным желанием тепла и уюта, с которым они оба не боролись и оттого были счастливы. – Альфред, – начала она, отстранившись, – то, что мы делаем – неправильно. По имени она называла его всего пару раз. И каждый раз был ценен для них обоих. Кристина была особенно ласкова с ним, а Альфред никогда не торопился пересекать границу. Конечно, он прекрасно понимал, как опасно тревожить старые раны. Но Кристина любила, и мужчина был в этом уверен. Кристина Флориани любила Альфреда Ремо. И иначе просто быть не могло. Они сидели вместе, причем Кристина устроилась у него на коленях. Женщина не была более так печальна. – Альфред, скажите мне... Вы не ревнуете меня к Эрику? Я все еще люблю его, поймите... Не могу не любить. Он гений, Альфред, верите ли? Он... он любил меня, и я уверена, хотел, чтобы и после его смерти я не была одинока. Он заботился и обо мне, и о Мадлен... Он умер, Альфред! Он умер и оставил меня одну! Я не могу, не могу без него... Вы знаете, я сходила с ума, вы помните мое состояние, когда мы только познакомились. Годы лечат боль... Но сейчас он снова вернулся в мою жизнь, а я не могу и не хочу порвать с ним. Вы ведь понимаете, правда? Все чувства, которые могут возникнуть между нами – это одно, а то, что происходило тогда – другое. Альфред какое-то время молчал. – Да, я знаю, – он мягко сжал ее руку и задумчиво погладил ее по голове. – Я люблю вас, Кристина. И я буду рядом вне зависимости от того, что будет с вами... Клянусь вам. Все будет хорошо, дорогая Кристина. Все будет...***
Дождь заливал Париж. Женщина в строгом сером платье тряслась по мокрым дорогам, не глядя в окно. Взгляд ее был устремлен в рукопись. Ноты прыгали перед глазами, сливаясь воедино. Она не могла думать ни о чем. Перед ней была Аминта, прекрасная и юная Аминта, в которой Кристина находила себя в двадцать лет... она помнила эти годы, годы, когда долг и честь были лишь пафосными словами, когда она была свободна, и никакие мрачные мысли ее не тревожили. Женщина перебирала листки, и из глаз капали одинокие слезы. Эрик... Что бы она не чувствовала к Альфреду, чувства к Эрику сильнее. Сильнее всего... Как забыть его? Как перестать в глубине души надеяться на встречу с ним: во сне, в музыке или там, за гранью... Иногда Кристина всерьез подумывала о пути туда. Но здесь была Мадлен. Здесь был Альфред. Она знала, что потеряет и его, потому что не умеет приносить людям счастье. Все, кого она любит, покидают ее. Но игра стоит свеч... Кристина наобум выхватила строчку либретто и вдруг изумленно замерла. Ты принадлежишь мне, Аминта. Ты должна принадлежать мне всецело, всем существом, потому что сейчас в тебе – моя жизнь. Девушка вздрогнула. Любить... как тяжело любить так, как любил Эрик, и как никогда не будет способна она...***
Мадлен опустила голову и покорно сложила руки. – Ты хотела убить моего сына. Граф де Легранд схватил ее за плечи и тряхнул. – Чертовка! Ты невыносимая чертовка! Ведьма! Я говорил, что добром не кончится. Дочка убийцы и певички! – Не смейте так говорить о моих родителях! Вы не имеете права, – она пыталась вырваться, освободиться от захвата этого ужасного человека. Здесь, в гостиной графа, было душно и неуютно. Мадлен помнила лишь, как ее ударили чем-то тяжелым по голове, а потом... что было потом? Она не знала. Она пришла в себя уже здесь. И теперь она была полностью в его руках. Это ей месть за... за что? За то, что ее сердце сильнее всех предрассудков? Сильнее всех страхов? – Нет, моя дорогая мадемуазель уродка, ты будешь слушать все, что я скажу! Если я увижу тебя подле моего сына, то я пристрелю тебя. И твоего ребенка я не признаю, и не проси! Мадлен даже перестала бороться. Ребенка. Граф думает, она девушка легкого поведения. Он ее совсем не знает. Он ничего не знает. Не знает, как она любит... – Оставьте ее, граф, – прозвучал серьезный голос прямо за спиной девушки. Она знала этого мужчину. Перс. Захват разжался, и Мадлен принялась медленно отступать к стене. – Когда твоя мать добудет мне документы?! Когда? Она подалась еще немного назад. – Я не знаю! Не знаю! Мадлен уже была близка к истерике, и она отчаянно пыталась пробиться к дверям. Бежать! Бежать! В ней говорили только инстинкты. Перс зло прищурился и приблизился, держа в руке опасно поблескивающий нож. Девушка вжалась в стену. Так просто? Смерть? Нет... нет. Она не готова. – Сознайся, Мадлен! Ты же знаешь, где документы, верно? Ты умная девочка... Голос его был мягок и нежен, он точно бы убаюкивал. Лезвие ножа коснулось ее шеи. – Твой отец был неплохим человеком, но твоя мать слишком хороша для него... – Мама любила его, – начала было Мадлен, но тут же была прижата вновь к стене. – Ты найдешь документы. И принесешь мне их. Бесполезно сопротивляться. Ты это знаешь... знаешь, что ваша ложь ни к чему не приведет. Мадлен могла лишь тяжело дышать и шептать слабое «да». А потом он отпустил ее. Падая, Мадлен лишь успела подумать, что шансов у нее более нет.***
Фердинанд в жару метался по постели, без остановки шепча лишь одно имя. Мадлен. Граф покачал головой, присаживаясь рядом. – Я его не потеряю. Эта девчонка нас не разлучит. Пообещайте, что вы дадите мне разделаться с ней после того, как вытрясете из ее матери всю информацию. Перс устало прикрыл глаза и кивнул. – Добро... убьете ее сразу после того, как я получу мои бумаги.***
Была уже поздняя ночь, когда Мадлен поднялась с кровати и подошла к окну. Ее отвезли домой, и мать не прознала ни о чем. Девушка понимала, что сейчас будет безумством сообщить ей обо всем. К тому же, девушка догадывалась, где искать требуемое. Но хватит ли ей смелости? И как быть с последней волей отца? У них с мамой не хватит денег... Аминте никогда не было так сложно. Аминта была свободна. Аминта могла любить, и никто не посмел бы ей мешать... эту историю отец часто рассказывал, и Мадлен знала свою героиню. Девушка оперлась на подоконник и устремила взор на Луну. Она молча взяла письмо отца и вдруг поняла, что в конверте есть еще что-то. Мадлен подняла его и перевернула. Деньги дождем посыпались на пол. Разноцветные бумажки, которых должно было хватить на ее обучение. Отец обо всем позаботился. Мадлен присела и бережно собрала их. Она вновь смотрела за окно. Новый поворот в ее судьбе... Новая веха... И пусть она лишь жалкая песчинка, пусть уродлива и ничего не стоит, но никто не может отнять у нее музыки. Даже сейчас Мадлен могла слышать музыку луны. Музыку ночи, такую знакомую и такую манящую. Музыку, способную все изменить... Она очаровывала, влекла, заставляла закрыть глаза и отдаться ей. Мадлен дышала лишь этой музыкой.
