Ее звали Мадлен

      Дорогая Арин!       Не очень представляю, как ты будешь читать мои письма, ибо у меня не слишком хороший почерк, но ты так просила меня об этом, что я не смогла отказать. Я стараюсь писать крупнее и разборчивее.       Наконец-то мы на месте. Квартирка наша в Лондоне сильно уступает по удобствам дому, по которому я скучаю совсем как по живому человеку. Ох, Арин, я скучаю теперь не только по тебе и Пьеру, но и по стенам, по саду... по воспоминаниям, которые сохранились на его дорожках.       Ты назовешь меня ребенком? Так и есть, я действительно привязываюсь к вещам, особенно к тем, которые неотрывно связаны с моим детством.       Впрочем, хватит о грустном. Не считая того, что здесь не Париж, в целом все очень и очень уютно. Пока что мне не везет с погодой – очень сильный дождь.       К сожалению, мне категорически не везет, и в мое жизни снова появился Фердинанд. Я встретила его на корабле, и поверь, это была сама мерзкая встреча в моей жизни. Он смеялся надо мной, нес полную чушь про смерть отца и свое богатство – словом, вел себя просто ужасно... и о боже, Арин, мне показалось, что он искушает меня. Ты смеешься? Я знаю твою реакцию на мои слова, дорогая. Ты скажешь, что я безумна... но все это такая чушь, поверь мне!       Потому что вчера я впервые побывала в этой Опере. Она носит название ее покровителя, мистера Кента, и театр Опера Кент*, как выяснилось, обладает безукоризненной репутацией. Я немного пообщалась с соседями, в целом, они отзываются о театре с достаточным уважением и, я бы сказала даже, восхищением. В общем, мама не прогадала с местом работы.       Что касается театра... по сравнению с нашей Оперой он маловат, если не сказать – ничтожен. Что в нем? Два этажа, соединенные простенькой лестницей, скромный зал и небольшое закулисье. Декорации тут тоже не производят большого впечатления, но как же здесь хорошо... я имею в виду, что здесь нет воспоминаний и призраков прошлого.       Мое знакомство с театром началось с того, что я подвернула ногу на лестнице и упала прямо перед директором, мистером Дэнсом, который тут же поспешил помочь мне. Ему хорошо за сорок, это уверенный в себе брюнет с добрыми серыми глазами... и я готова поклясться, что в театре его любят абсолютно все – от последней хористки до ведущего тенора, синьора Феличчи, очень требовательного и вздорного мужчины. Он очень худ, всегда бледен и обладает нездоровой манией прикасаться к разговаривающим с ним. Он отнюдь не похож на Дон Жуана, но мама говорит, что он очень талантлив. Приходится ей верить – «в действии» я его не видела еще. Репетиции возобновятся завтра, премьера назначена на начало октября.       Что я могу еще рассказать тебе? Мне кажется, что я не создана для этого места. Не понимаю, смогу ли я оставаться безучастной... Знала бы ты, как мне хочется петь! Я не понимаю, откуда во мне столько тяги к сцене. Все время боюсь, что не успею что-то осуществить...       Дурные предчувствия мучают меня который день. Страх смерти становится особенно сильным, но почему? О, Арин, пожалуйста, скажи мне, что бояться нечего! Я не могу больше таить это ото всех...       Что еще... что еще рассказать тебе? Чуть более приятное? О, могу лишь поведать, что здесь есть очень вкусная пекарня, хозяйка которой печет невероятные булочки с шоколадом.       Как поживаешь ты, моя милая? Держишься ли ты там? О, верю, ты вымотана этой реальностью, но... постарайся найти во всем что-то хорошее.       С любовью,       

Мадлен Люсиль.

      

... августа 1902.

***

      Кристина немного рассеянно поправила шляпку и покружилась перед зеркалом.       Мадлен наблюдала за ней с видимым презрением, и ее губы против воли изгибались в усмешке.       – Мама, мистеру Дэнсу глубоко наплевать на то, насколько ровно сидит твоя шляпка.       – Возможно, ты права, но мне не все равно, понимаешь? Мадлен, ты ведешь себя как ребенок, ты осознаешь это? Женщина должна выглядеть безупречно.       – Для кого? Мама, папы давно нет, а твой месье Флориани ушел в небытие следом за ним. Ради кого?       – Ради кого? Ради себя! – Кристина поправила прядку волос и чуть припудрила нос. – Понимаешь ли, там будет много людей, да и месье Ремо собирался приехать...       Мадлен чуть ошарашенно покачала головой.       – Погоди, погоди... Мама, месье Ремо приезжает, и тебя это волнует?!       Она коротко кивнула.       – Но ты же... ты не выйдешь за него замуж, пожалуйста, скажи, что ты не...       – Ты не в том возрасте, чтобы бояться отчима! Да и спешу тебя уверить – он просто мой друг, чье мнение для меня важно. Идем.       Мадлен закатила глаза и последовала за матерью, опустив вуаль на лицо.

***

      Мадлен!       Я получил твое письмо. Мне кажется, что ты преувеличиваешь влечение мамы к месье Ремо. Мы с тобой знаем его довольно давно, неужели ты всерьез полагаешь, что в ней могли проснуться какие-то особенные чувства? Не неси ерунды, ты же знаешь – мама сама разберется.       У меня все хорошо...       Девушка раздраженно свернула письмо. Густав, Густав... неужто ему наплевать на безрассудное поведение матери? Нет, нет, не может быть! Впрочем, она его любила всегда более других – хотя, конечно, Сесиль ей нравилась сильнее. Но Сесиль не было, а Густав оставался ее любимым и желанным ребенком.       Жак всегда был для матери скорее поддержкой, нежели сыном, а она сама, Мадлен...       Они так и не смогли стать достаточно близкими. Мама не знала ничего о происходящем в душе дочери, а она не стремилась узнать ее. Может, это и было их ошибкой.       Мадлен прекрасно знала, что она не подарок, что ее трудно полюбить и принять, но...       Это ведь сложно – из года в год улыбаться, из года в год смеяться, быть взрослой и разумной, но никогда не выдавать своих настоящих чувств.       Папа носил маску, но он всегда был искренним. Мадлен носила маску, но маску иного рода.       Она прекрасно умела врать.       Чаше всего – самой себе.       Мадлен сделала глоток чая и поморщилась.       Горячий.       Или это она стала слишком холодной? Мертвой, да, она стала абсолютно мертвой, неживой... кому нужна она такая, с искалеченной страхом и тревогой душой? Нет, нет, никому...       Фердинанд еще не понял, но от той девчушки, которая была так трепетно в него влюблена, уже не осталось ничего. Он это увидит, увидит... Ей уже абсолютно все безразлично – он убил ее своим отвращением, своим холодом. Убил пыткой, которую ей устроили.       Мадлен была пуста.       Она знала: она должна улыбаться. Смеяться.       Она не сбежит, как сбегала в детстве, потому что уяснила – от себя не сбежишь. Нет, она будет старательно играть роль той, кого уже нет.       И мечтать о том, чтобы выйти в роли Аминты, исполнить волю отца, помочь Арин... и покинуть этот мир.       Ради чего ей жить?       Мама нашла себе месье Ремо, она не будет одинока. Густав уже взрослый, он перенесет ее потерю легко.       Мадлен всегда ходила по лезвию ножа.       Сейчас она вжималась в это лезвие всем телом.       И медленно истекала кровью.       Столько лет уже... Четыре года, полные притворства.       Мадлен жила мечтой. Одной-единственной мечтой, к которой она ползла, до крови закусив губы.       Быть Аминтой...

***

      Аминта медленно шла по дорожке вдоль кладбища, и босые ноги холодили плиты, которыми та была вымощена. Розы цвели у самой ограды, и приторный аромат их, смешиваясь с палящим солнцем, сильно раздражал девушку, но она все равно упорно шла – сама не зная, куда и зачем.       Она несла в руке корзинку с испеченными утром лепешками.       Он шел ей навстречу: высокий, статный, красивый, даже чересчур идеальный, чтобы быть настоящим. Он шел ей навстречу, и в душе Аминты все перевернулось, сладковатая волна счастья захлестнула ее сознание, и девушка поняла – вот он.       Это был тот, кого она так долго ждала.       Говорят, любви с первого взгляда не бывает, но Аминта была уверена – она без памяти влюблена, и она хочет видеть его, просто слушать... и смотреть без устали в это прекрасное лицо.       – Как ваше имя, дитя?       – Аминта... а вы?..       – Дон Жуан.       Его рука осторожно коснулась ее, а Аминта все еще смотрела в эти темные глаза.       Она дрожала, как пламя свечки в церкви. Дрожала, боялась, но тянулась к нему и не кричала.       Аминта никогда не знала любви, но была уверена – это она.       Аминта подала ему руку, и Дон Жуан повел ее по дорожке вдоль роз и ограды.