Ее звали Мадлен

      На Париж спускался вечер. Пьер сидел на ступенях Оперы и задумчиво наблюдал за окружающими его людьми. Юноша никак не мог взять в толк, что же привело его именно сюда, на ступени театра, где он устроился, подобно клошару. Он стряхнул с лица мокрые от дождя волосы и вздохнул.       Пьер уже порядочно замерз, но не хотел отсюда уходить. На улице стоял октябрь, и солнца за низкими облаками в принципе не было видно. Нет-нет, здесь были лишь ветер, лишь холод и ничего более...       Он едва удержался от того, чтобы громко зевнуть. Ужасно клонило в сон, и юноше хотелось просто свернуться в комочек на ступенях и уснуть. Вдобавок невыносимо болела голова, и от этой боли не помогало ничего.       Конфликт с отцом достиг пика. Тот сказал, что никогда не позволит сыну уехать в Англию на поиски Мадлен.       И тогда Пьер совсем по-детски сбежал.       Он просто взял кое-какие вещи и сбежал из дома.       Пусть отец не думает, что способен удерживать его.       Рауль де Шаньи ничего не понимает в его, Пьера, жизни.       Это было легко сказать, легко написать в прощальной записке отцу, легко принять... но нелегко было доказать самому себе, что он сможет прожить и без какой-либо помощи.       Юноша осознал свое главное затруднение слишком поздно: денег не было, и добраться до Англии было невозможно.       Так что Пьер просто бродил по улицам под осенним дождем и чувствовал себя полным идиотом. Возвращаться домой не хотелось: его посчитают слабаком, а идти к кому-либо из друзей – тем более стыдно.       Щеки пылали от стыда даже сейчас, при одной лишь мысли об этом всем.       Шмыгнув носом, Пьер обнял колени руками.       Дождь барабанил по лужам, рисуя на них красивые круги. Пьер поежился и прикрыл глаза.       Не засыпать. Не засыпать. Не...       Он с трудом приоткрыл слипающиеся глаза на несколько мгновений и обомлел.       По ступеням поднималась женщина, которую он узнал даже сквозь сонную пелену. Женщина, от вида которой как-то неловко перехватило дух от смущения.       Кристина Флориани рука об руку со смутно знакомым Пьеру господином спешила вверх по лестнице.       Он хотел ее окликнуть, но с губ сорвался лишь хриплый шепот, завершившийся оглушительным чихом. Женщина обернулась, их глаза встретились... и она узнала.       Она вырвала руку, что-то сказала спутнику и кинулась к юноше, который поспешил подняться, невзирая на какую-то общую слабость.       – О Боже! Пьер! Вы... вы... что вы здесь?.. Впрочем, все это неважно!       Она и сама была совершенно мокрая, в руках сжимала саквояж, а глаза горели почти демоническим огнем.       – Вот, возьмите! – она всунула ему в руку весьма объемный сверток. – Тут деньги и адрес дома в Лондоне... умоляю, Пьер, исправьте мою ошибку! Уезжайте сейчас же... это ловушка, она не должна петь... скажите Мадлен!       Он ошарашенно вытаращился на Кристину.       – Верьте мне... и простите!       Женщина помчалась вверх по ступеням.       А он, чуть шатаясь, побрел к вокзалу, ежась от струй дождя.

***

      Мадлен вздрогнула от стука в дверь. Она едва не подскочила и, чуть помедлив, все же отложила ноты, которыми занималась, запахнула пеньюар получше и прошла к дверям.       – Мама? – окликнула она с надеждой, не решаясь отпереть.       – Мадлен? – хрипло прозвучало за дверью. Затем послышался оглушительный чих, за ним – еще один. – Это Пьер, открой.       Мадлен распахнула дверь.       На улице продолжался ливень. Пьер, мокрый насквозь, с красным и распухшим носом и слегка покрасневшими глазами, стоял без зонта и смотрел на нее так, как никогда прежде.       – Очаровательно выглядишь, – прохрипел он. Мадлен ощутимо покраснела и поджала губы.       – Заходи лучше... – она практически втянула его в дом и захлопнула дверь, запирая ее на все замки. – Октябрь месяц, а ты... Господи, да ты весь дрожишь... я сейчас наполню горячую ванну, согреешься. Ну зачем? Зачем ты приехал?       Она суетливо всплеснула руками.       – Снимай все мокрое скорее... в смысле, не здесь, я... извини.       – Мадлен, я... – он шмыгнул носом и едва сдержал чих. – Ты... ты удивительная.       Она покраснела.       Боже, что он себе позволяет? И что она позволяет себе? Здесь... вот так говорить... с ним!       Мадлен поспешила в сторону ванной, а Пьер, хлюпая носом, поплелся за ней.       – Есть хочешь? Я... у меня только чай есть и немного пирога с мясом, я завтра собиралась за покупками... после премьеры, в смысле.       – Это вполне подойдет, – аппетита почти не было, и Пьер поспешил перевести тему, уцепившись за последнюю фразу Мадлен. – Твоя мать сказала, что это ловушка. Ты не должна петь. Я встретил ее возле Оперы, и она умоляла не... не пытаться идти на это. Она написала в записке, что все подстроено. Я должен разуверить тебя, и...       – Ни слова больше. Пьер, пойми, она просто бросила меня. Она ревнует... жаждет сама петь, но слишком горда, чтобы принять факт конкуренции со мной. Не говори со мной об этом. Ты приехал, и это главное.       Мадлен поспешила помочь Пьеру избавиться от мокрого пиджака и жилета. Юноша напрягся, шумно выдыхая ртом. Ее действия... девушка поняла, что он толкует их иначе, и кровь снова бросилась ей в лицо.       – Дальше я сам, – впервые за вечер на его лице проступила улыбка.       – Хорошо... я принесу еду, поднимайся наверх ко мне в спальню. Не хочу сидеть в гостиной, там довольно прохладно, а ты в таком состоянии...       – Ты просто хочешь видеть меня в своей спальне, – в его глазах блеснули искорки смеха.       – Пьер! Как тебе не стыдно! Я же дама, а ты... ведешь себя в высшей степени непристойно!       Он рассмеялся, но смех закончился очередным отчаянным чихом. Мадлен с видимой жалостью, которую девушка отчетливо пыталась скрыть, протянула ему свежий носовой платок.       – Спасибо... – Пьер снова чихнул и высморкался. – А все этот ливень... и мое ослиное упрямство. Прости, что я тут вот так... так веду себя. Мне очень стыдно.       Мадлен совершенно искренне рассмеялась и поспешила к дверям.       – Погрейся, ослик.

***

      Когда Пьер поднялся к ней в комнату, на столике у постели его ждали чайник с чаем, горячее молоко и обещанный пирог. Сама Мадлен не поменяла в себе ничего, только сложила все ноты в стопку, убрав их так, чтобы он не мог видеть.       Пьер укутался в принесенное полотенце. Ему показалось, что вне теплой ванны просто ужасно холодно, и когда он присел на кровать, то пожалел, что не может юркнуть под одеяло.       – Мадлен, как думаешь, это вообще хоть немного прилично – я в таком виде?       – Совершенно неприлично, – она пододвинула к нему тарелку и чай. – Ешь, рыцарь...       Рядом с Пьером она ощущала себя свободной. Счастливой. Спокойной... он словно бы вселял в нее силы бороться, силы жить и силы играть. Пьер менял ее раз за разом.       Она смотрела, как он жует пирог, и рассеянно выстукивала какой-то ритм по столику.       Пьер.       Как она могла так долго быть без него?       – Значит так, – заговорила девушка довольно спокойно, хотя внутри все горело от разрывающих душу чувств. – Ты будешь спать здесь, в моей постели, ибо тебе нужно тепло, а больше негде. Мамины комнаты заперты, и мне придется лечь с тобой. Ничего личного, просто я не хочу мерзнуть внизу на диване. Ты не против?       Пьер вытер нос платком.       – Я тебя не заражу? Хотя что за чушь, я простыл просто от того, что промотался несколько дней под дождем в мокром...       – Ты просто чучело, Пьер де Шаньи.       Мадлен чуть улыбнулась, забирая пустую кружку и тарелку.       – Выпей молоко и ложись. Я сейчас вернусь.       Когда девушка вернулась, Пьер уже лежал под одеялом, а полотенце смирно висело на спинке. Стакан был выпит лишь наполовину, но она не стала настаивать.       Мадлен присела за стол, приглушив свет газового рожка.       – Попробуй уснуть...       – А ты?       – Немного попишу и лягу... – она снова улыбнулась, чувствуя при этом себя не только не смущенной, но даже и не стыдящейся подобного поведения.       Пьер ее не осудит.       Он замолчал, и какое-то время тишина в комнате нарушалась лишь поскрипыванием пера Мадлен да насморком Пьера.       – Мадлен?       – Да? – она оторвалась от нот, вздрогнув всем телом от какого-то предчувствия.       – Сыграй мне.       Как во сне Мадлен встала и подошла к инструменту. Опустила руки на клавиши, коснулась неловко педали и заиграла.       То была «Лунная соната» Бетховена.       Девушка едва ли осознавала свои действия. В ее голове набатом звучали почти те же самые слова, сказанные много лет назад отцом.       Его последние слова.       Он тоже просил ее сыграть.       Отец просил.       Ее отец...       Мадлен почувствовала, как по щекам катятся слезы, разбиваясь о белые клавиши.       Глупо..       Эрика нет. Он мертв, давно мертв, и Мадлен должна, должна перестать цепляться за прошлое, но как? Как это сделать, когда тупой страх сейчас сжимает ее в тиски.       А вдруг Пьер тоже... тоже... тоже оставит ее?       Она перестала играть, уперлась локтями в колени, но не осознавала этого до конца.       Она снова ребенок, ей шесть, и папа оставляет ее.       Он оставил ее!       Он обещал, обещал, что никогда не сделает этого!       Пьер тоже обещал! Он обещал!       Мадлен плакала, не скрывая слез, потому что просто не смогла бы при всем желании. Горло перехватило каким-то спазмом, руки тряслись, и рыдания выходили точно кривыми, болезненными и отчаянными.       В какой-то момент она ощутила, что ее подняли на руки и понесли, но Мадлен не осознавала, кто и зачем.       Она не хочет, не может потерять еще и Пьера!       А потом ей плеснули в лицо водой.       Пьер прижимал ее к себе. Она лежала рядом с ним в постели, и его рука гладила ее по голове, другая же обнимала так крепко, что девушка не смогла бы вырваться при всем желании.       – Мадлен... – он тихо заговорил, пытаясь придать охрипшему голосу мягкость. – Прости. Я... я не знал про твоего отца.       – Откуда ты?.. – ее голос прервался, и она развернулась, утыкаясь лицом ему в обнаженную грудь. Ей было наплевать на все приличия.       – Ты сейчас кричала сквозь слезы все это... и про отца, и про меня. Мадлен, милая, родная... со мной ничего не случится. Я уже послезавтра буду в полном порядке. Посмотри на меня. Это просто насморк, я не умираю...       – Я так боюсь... так боюсь... за тебя, Пьер, за тебя...       Он тихо прижал ее к себе еще нежнее и задул последнюю свечу в комнате – газ он, видимо, перекрыл еще раньше.       – Тихо, моя милая... все будет хорошо. Слышишь?       Она устало кивнула, закрывая глаза.       – Не отпускай меня, Пьер.       – Никогда.       Мадлен почувствовала, как на нее наваливается странная сонливость, и она позволила этому чувству завладеть ею.       Рядом с Пьером точно не будет кошмаров...