Ее звали Мадлен

      – Итак, Мадлен... Смотрю, вы добились всего, о чем мечтали. Вот, примите эти розы. Красивые, правда?       Фердинанд любезно протянул ей букет алых роз. Мадлен вздрогнула, когда его голос понизился до вкрадчивого шепота. Этот шепот... он действительно был до дрожи соблазнительным, сладким, непередаваемо сладким...       Внутри нее вновь зажглось желание.       – Мадлен... – протянул мужчина, чуть касаясь ее волос и пододвигая какую-то старенькую табуретку к ее креслу. Теперь их лица находились на одном уровне, да так близко, что Мадлен могла чувствовать его горячее дыхание.       Девушка попыталась отдернуться, но его руки легли ей на плечи. Букет очутился на столе, но это было уже совершенно неважно.       Глаза Фердинанда были полны страсти.       – Ах, Мадлен... – повторил он и вдруг стремительно сократил расстояние между ними, прильнув к ее губам.       Он целовал ее порывисто, жадно, уверенно; она отвечала робко, неумело, не понимая толком, что и как надо делать. Ей казалось, что она ему только мешает своим языком, все было тесно, неудобно, неправильно, но это не беспокоило девушку, потому что в груди вдруг начало разгораться отчетливо пламя желания, и ее не могло остановить ничто: ни то, что она периодически сталкивалась с его зубами своими, ни прикосновения их носов, ни ее руки, которые вдруг очутились на его шее – все это было неважно.       Важным было лишь то, что он прижимал ее к себе с силой, не давая Мадлен, подобно бабочке, сорваться и умчаться прочь.       Аминта ликовала, и Мадлен это ощущала.       Едва ли существовало нечто более странное, чем это чувство раздвоения личности.       Мадлен почти силком заставила себя прервать этот плен поцелуев. Девушка смотрела на Фердинанда, и в ее сердце билось отчаянное желание прижаться к нему и снова целовать, целовать, а потом...       Так не должно быть.       Она подалась назад.       – Перестаньте! Как вам не стыдно!       – О нет, Мадлен... это вам не стыдно.       Она вспыхнула, когда он осторожно коснулся ее щеки чуть дрожащими пальцами.       – В этом нет ничего столь... постыдного, как вы можете подумать. В конце концов, мы здесь одни. Дверь надежно заперта, так что скомпрометировать вас мне будет несколько сложно. Нет, это возможно, я не спорю... итак, Мадлен... позвольте называть вас «моя дорогая Мадлен», мне так приятнее, так вот, моя дорогая Мадлен, я хотел бы встретиться с вами завтра в восемь утра на Хайгейтском кладбище*, у могилы Кристины Россетти**. Прошу вас, приходите одна... вас никто не должен видеть. Более того, — мужчина коснулся ее руки губами, вставая. — Об этом никто не должен знать.       С этими словами он отпер дверь и оставил Мадлен в одиночестве в полном замешательстве.       Щеки ее пылали.       Господи, ну что она натворила?!       Зачем поддалась этому искушению? Что ждет ее теперь — теперь, когда в душе такой водопад эмоций и чувств? Что ждет ее теперь, когда весь мир, кажется, осудил бы ее, узнай он о произошедшем?       Она поцеловалась с Фердинандом.       С человеком, который не ставил ее ни во грош. С человеком, который принес в ее жизнь столько боли (и моральной, и физической); с человеком, который банально не способен ни на какое подобие любви; с человеком, который мог бы убить ее...       Но все же она, глупая, неразумная пташка, поцеловалась с ним, завороженная его странным сочетанием света и тьмы...       Она немного сумасшедшая.       Может, это безумие и привлекает его в ней? Может, именно оно держит его подле нее, когда ей уже не так важно одобрение этого темного ангела-демона?       Мадлен сжала голову руками.       Ей нужен Пьер. Нужен, чтобы обнять его, чтобы успокоиться, чтобы разобраться во всем этом бреде...       Запах роз дурманил ее.       Мадлен встала, поспешно оделась и отправилась домой.       Как же ей тяжело...

***

      Он ждал ее с ужином.       Куда более здоровый, нежели утром, куда более счастливый.       Мадлен могла бы назвать его заботу спасительной.       Это было ее спасательным кругом, ее щитом, единственной защитой от искушения.       Такими друзьями не бросаются...       Пьер помог ей снять мокрый плащ и без лишних объяснений притянул к себе.       Фердинанд не умел так.       Он не умел слишком многого, Пьер был способен сделать все.       Мадлен устало опустилась за стол.       — Что они с тобой делали...       Пьер встревоженно разминал ее плечи, пока Мадлен сидела и смотрела в одну точку. Она медленно отходила от тяжелого представления и последовавшего за ним потрясения.       Пьер сделал бы для нее все, но Мадлен это самое все было не нужно. Ей был нужен обычный отдых.       После молчаливого ужина (Пьер понял ее желание тишины абсолютно интуитивно, без слов) Мадлен забралась в постель и легла, прикрыв глаза. Ей было так паршиво, что хотелось выть волком и кусать себе губы.       Проклятые губы, которые касались губ Фердинанда.       Мадлен обняла себя за плечи.       Ей казалось, что она умирает.       Яд страсти разъедал ее сознание, уничтожая последнюю надежду на спокойствие и мир в душе.       Когда Пьер прижал ее к себе, Мадлен тяжело выдохнула.       В голове гудело.       Они оба были одеты, но ситуация могла быть все равно щекотливой, если бы Мадлен не чувствовала, что ей это все жизненно необходимо.       — Я так запуталась, так запуталась... — шептала она Пьеру в грудь, — спаси меня, спаси...       И он только гладил ее по темным волосам и баюкал.       — Он демон! Демон, колдун, он сводит меня с ума, я так больна...       И Пьер понимал все: от первого вздоха до последнего.       Мадлен плакала.       Так глупо, так ничтожно, из-за такой ерунды — плакала.       Пьер не счел бы это слабостью.       Мадлен и сама не поняла, в какой момент она успокоилась, так и не выплакав до конца горючие слезы.       Сон навалился тяжелой волной, и девушка уснула прямо на руках Пьера.       Он — ее спокойствие...