Ее звали Мадлен

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, Оттого что я о тебе спою — как никто другой.*

      Мадлен стояла подле могилы Кристины Россетти и нервно накручивала прядь волос на палец. Привычного уже дождя не было, но небо затянуто плотной сетью серых туч, и это пугало девушку. Словно бы она ощущала не только приближение ливня, но и чего-то большего, чего-то более опасного, более... сильного?       Мадлен закрыла глаза и открыла их лишь тогда, когда ее шеи коснулись прохладные пальцы.       — Я вас не боюсь.       — Как ни странно, Мадлен, но я вас тоже...       Голос Фердинанда прорезал тишину неожиданно остро. Мадлен даже показалось, что мужчина здесь исключительно лишний, что его не должно было быть в этом месте...       Он осторожно протянул ей руку, и Мадлен поспешила принять ее. Она чувствовала себя спокойнее, когда могла его касаться. Так он не ощущался ею как некто эфемерный, будто бы гость, пришедший из ада или же с небес.       Гость из иного мира...       Мира, в котором она, Мадлен, безупречно красива. Мира, в котором ей можно быть собой, не боясь ничего. Мира, в котором Аминта и Дон Жуан — не сон, не сказка, а правда... Мира, в котором у нее есть отец. Мира, в котором все иначе...       Фердинанд повел ее по дорожке между могил. Его лицо было задумчивым, и Мадлен не решалась эту задумчивость разрушить.       Он был ее сном, ее второй реальностью; человеком, которому она могла бы отдать все: душу, тело, волю, сердце...       Мадлен вздрогнула, когда мужчина жестом остановил ее.       — Мадлен, скажите... — тон его был будничным и спокойным, — вы никогда не боялись быть замурованной заживо? Знаете, я нашел, что кладбища — удивительно уютные места. Вот посмотрите на тот плющ... под ним сокрыта дверь в склеп. Внутри нет ни запаха трупов, ни привкуса гнили, там только гробы, гробы... и меж этих гробов я и сплю.       — На... на полу?       У нее шла голова кругом от этих жутких, полных презрения к смерти слов.       — Нет, конечно же... — он невесело рассмеялся. — Показать вам? О, позвольте мне...       Она согласно кивнула, не до конца осознавая происходящий бред.       Фердинанд отодвинул плющ, повернул ключ в замке и толкнул дверь вовнутрь, пропуская Мадлен перед собой. На девушку пахнуло сыростью, но особого омерзения Мадлен не ощутила.       Ей было интересно.       Губительный интерес...       Она не очень поняла, в какой момент Фердинанд захлопнул за ними дверь, но только они вдруг очутились в темноте. Сюда не пробивался свет, и когда вспыхнул факел, Мадлен выдохнула.       — Факелы сюда подходят больше современных фонарей, — все так же невесело улыбнулся мужчина, касаясь ее плеч с каким-то странным жаром.       Между гробов стояла грубо сколоченная скамья, застеленная какими-то тряпками.       — По мне, это интереснее всех гостиничных номеров...       — Но... тут же нет ничего... чтобы жить?       — Тут вполне достаточно всего, чтобы минимально удовлетворять плоть, — Фердинанд осторожно коснулся губами ее щеки. Мадлен вздрогнула, но не отодвинулась.       Мужчина жарко поцеловал ее в губы, не давая девушке вырваться из его захвата. Мадлен горела от этих поцелуев: томительно страстных, собственнических, совсем не таких, как тот, в гримерке. Нет, это было сильнее, ярче, куда более... неприлично.       Он увлек ее на эту самую скамью, очутившись сверху, и принялся медленно расстегивать пуговицы на ее пальто.       Фердинанд дарил ей все новые и новые поцелуи, на которые Мадлен отвечала смущенно и неуверенно.       Аминта ликовала. Она вся прильнула к Дону Жуану, даря ему какие-то особенно изысканные ласки. Его тело сейчас было напряжено до предела и отзывалось на каждое прикосновение девичьих пальцев.       Она впервые четко осознавала, что должна делать, чтобы ублажить его.       Девушка сгорала.       Это падение продолжалось уже несколько дней...       Она чувствовала его, чувствовала все время — и не могла перестать держаться за этот образ, сокрушавший ее волю.       Мадлен резко дернулась, когда ощутила, что ее платье уже расстегнуто наполовину.       Фердинанд жадно целовал ее шею.       — Мадлен, Мадлен... — шептал он, в безумии касаясь ее волос. — Моя...       Она будто бы очнулась.       Господи, что она делает? Что они делают?       Это надо прекратить!       Она не любит Фердинанда... не любит, не любит! Он не нужен ей... эти отношения не дают ни света, ни тепла...       Только мрак могил.       Ей нужно спасти себя.       Она — не Аминта.       Другая.       Не лучше и не хуже. Просто — другая.       Девушка поцеловала его в лоб и приподняла его голову, заставляя мужчину заглянуть в ее золотистые глаза.       Он должен был все понять.       Фердинанд взглянул на нее абсолютно ошарашенно, садясь.       — Что ты делаешь? Мадлен, прошу... я не могу больше... — он тряхнул головой и продолжил все так же жарко и нервно. — Уходи, уходи!       Она поспешно вырвалась из его разом ослабевших рук. Схватила пальто и метнулась прочь из этого склепа, прочь, к свету...

***

      Она вбежала в дом, промчалась на второй этаж, лишь только разувшись. Мадлен была смертельно бледна, волосы ее растрепались, а пальто едва запахнуто.       — Пьер! — она огляделась с какой-то отчаянной надеждой. — Пьер!       В комнате было темно, и единственный свет давала догорающая свеча на столе, подле которой лежала записка.       У Мадлен подкосились ноги.       Она как во сне, шатаясь и едва ли не падая от внезапно нахлынувшей слабости, сменившей возбуждение, взяла письмо в руки, дернула шторы в стороны, едва не обломив карниз.       Перед глазами все плыло, но она разобрала лишь холодно-вежливое "Мадемуазель Люсиль". От этого весь мир помутился, и девушка почти что упала на кровать.       Она перечитывала строки раз за разом и не понимала их смысла.       Я не смею более отнимать ваше время. Прошу простить за беспокойство, которое причинил вам за эти дни. Надеюсь, более я не помешаю вашей любви к месье Легранду.       Девушка сжалась в комочек, раскачиваясь на постели.       Нет, нет, нет.       Он не мог оставить ее. Просто не мог!       Неужели он мог ей соврать? Соврать и не побледнеть при этом? Не упасть замертво?       За такую ложь должно следовать наказание! Он ведь это понимает, почему же... почему же оставляет ее, когда она так нуждается в нем?       Мадлен обхватила себя за плечи.       За что? Разве виновата она в том, что искушение сильнее нее? Мог ли он проклясть ее за слабость? Но это же Пьер, он должен был молчаливо ждать, он же не мог...       Мадлен почти плакала.       Все пошло не так.       С самого начала.       Почему она вдруг решила, что может быть счастлива? Как смогла забыть, что ей ничего не суждено в земном мире?       Она закрыла глаза.       Она споет. Еще раз.       Мать вернется, непременно вернется, а она, Мадлен, будет не нужна, и... яд, веревка, нож... что угодно.       Она не хочет жить.       Сегодня на сцене будет другая Аминта. Раненная, задумчивая, испуганная. Робкая, наивная и безнадежно одинокая. Аминта будет чувствовать, будет бояться и... и не совершит ошибки самой Мадлен.       Мадлен с трудом поднялась и вытащила из шкафа чисто белое кисейное платье.       Пусть над ней смеется весь свет, но она пойдет так.       Умирать надо в белом.       После спектакля... после спектакля она поговорит с Фердинандом. Ведь он не должен считать их историю незавершенной...

***

      — Что ты хочешь, демон? Зачем мучаешь меня все время? И утром, и днем, и все время, бесконечно, без устали...       Он засмеялся нехорошим смехом. Коснулся ее щеки. Смех распался на сотню болезненных игл.       — Я хочу уничтожить тебя.       — Зачем? Я ведь ничего не сделала...       — Твоя боль добавит мне сил.       Она покорно закрыла глаза.       — Я готова умереть... умереть в адском пламени. За тебя умереть...       Он снова засмеялся.       — Так не любят, Аминта.       — Но как...       Нож у ее горла.       — Ты уже не узнаешь.