Хватит и этого

      — Не могу понять: какого демона?.. — недоумевает Ханамия вслух, и Киёши, само собой, понимает, кому это вкрадчиво-нарочитое недоумение предназначено. — Как ты смог уговорить меня участвовать в этой бредятине?       — Тебе же нравится, — пальцы Киёши скользят по отросшим чёрным волосам, разбирая пряди. Даже странно, как он так ловко справляется такими огромными ладонями. Он расчёсывает Ханамию, чьи волосы ещё влажные после душа и отдают какой-то горьковатой травой с тревожным запахом. По крайней мере, Киёши так всегда кажется, когда он слышит этот запах. Вот именно что не чувствует, а слышит. Запах словно въедается под кожу, забивается в ноздри и начинает звучать лёгким недовольным шипением Ханамии, когда попадает в зону «слышимости» Киёши. Так, наверное, наркоманы реагируют на ширку, когда тебя выворачивает и ломает. И вот тогда включаются все органы восприятия, осязания и обоняния в организме, интуитивно вычисляя место, где можно достать дозу. Ханамия — доза длиною в жизнь, и с этой иглы Киёши уже не соскочить. Впрочем, это взаимно.       Киёши улыбается и продолжает пропускать пряди Ханамии через пальцы, едва удерживаясь от того, чтобы не захватить их в горсть и не потянуть его к себе, чтобы впиться губами в открытое беззащитное горло.       — Ты же нарочно подставляешься, Макото! — укор в голосе Киёши звучит настолько фальшиво, что Ханамия лишь довольно ухмыляется, чуть откидываясь назад.       — Не отвлекайся, — почти мурлычет он, щурясь от удовольствия, и Киёши в какой-то миг кажется, что он видит, как Ханамия выпускает когти из-под длинных пальцев, которыми бездумно перебирает по подлокотнику дивана. — Хватит и того, что я разрешил тебе копаться в моих волосах.       Ханамия замирает и стискивает подлокотник сильнее — тот факт, что Киёши распутывает его чуть влажные волосы, кажется совершенно интимным. Намного более личным, чем когда Киёши его трахает, к примеру.       — Как неприлично, Киёши, — провоцирует Ханамия сладким голосом, в котором в равных пропорциях смешались мёд и яд. — Взрослый и полноценный член общества, который платит налоги и ипотеку, ведёт себя как подросток, которому дала одноклассница, и он с замирающим сердцем ожидает волшебной сказки, не зная, что всё было просто от скуки.       — Это не про меня уж точно, — Киёши чуть сильнее, чем нужно, дёргает прядь, мстительно проводя расчёской по шее, едва дотрагиваясь до покрывшегося гусиной кожей чуть смуглого затылка. — Не про нас. Ты дал мне точно не от скуки, если уж вспоминать нежный школьный возраст. Ты же меня ненавидел. И хотел. Мы оба ходили друг вокруг друга, как два маньяка-психопата. То есть ты точно был таким, а я всего лишь ничего не соображал. Ну почти. Просто хотел тебя до безумия... Странно, что у нас вообще в тот раз всё получилось и ты не придушил меня утром каким-нибудь шнурком, выдернутым из любимых кроссовок. А теперь ты дрожишь.       — Холодно, идиот, — тут же недовольно ощеривается Ханамия, как всегда не желая говорить о том, что и так понятно. — Я после душа, вообще-то, а ты ещё стоишь над головой и... и...       Он яростно передёргивает плечами от того, что ему в этот момент так хорошо и лениво, что ничего оскорбительного не приходит в голову. К тому же он тоже невольно вспоминает их первый раз почти два десятка лет назад и тихо шипит сквозь зубы от непонимания, почему и сейчас, и тогда он ощущает, как его рвёт на части от желания обладать Киёши? Хотя вот он, придурок этот. Здесь, рядом, только руку протяни. И никуда он уже не денется. И Ханамия, что самое смешное, не денется тоже. Он может получить то, что хочет, в любую секунду, и всё будет так, как ему нравится. Каждое движение судорожно прижимающегося к нему Киёши будет ровно тем, что он хочет.       Воздух в комнате словно густеет, с трудом проталкиваясь в лёгкие, а Киёши молчит и всё настойчивее и нежнее пытает Ханамию, выглаживая до состояния лучшего шёлка уже почти высохшие пряди. И едва ощутимо гладит его по затылку, чуть нажимая большим пальцем у основания шеи под позвонком.       Ханамия неожиданно вспоминает, что ещё может делать треклятый Киёши эти самыми пальцами и ладонями, и его бросает в жар. Он слегка тянет футболку вниз — прикрыть стояк и остудить шею и ключицы, которые чёртов Киёши то и дело задевает, словно случайно.       Молчит и лапает. Волосы на макушке Ханамии слегка шевелятся от горячего дыхания сзади, и он не выдерживает, закидывая голову назад.       Влажный язык пробегает по сухим и тёплым губам Киёши, и жёсткий поцелуй, больше похожий на укус, слегка рассеивает напряжение и туман в глазах. Расчёска падает на пол, и Ханамия ещё несколько секунд терзает губы Киёши, кусая их. А потом медленно разрывает поцелуй и, не меняя положения головы, смотрит на растерянное и довольное лицо Киёши.       — Когда смотришь вверх ногами, у тебя лицо ещё глупее, чем на самом деле, — заявляет он, растянув губы в глумливой усмешке.       — У тебя тоже, — не остаётся в долгу Киёши и снова лезет целоваться. Каждый нерв громко вибрирует, отзываясь на движения его языка. И скользнувшая под резинку трусов ладонь так же замечательно справляется со стояком, как до этого с расчёсыванием Ханамии. Несколько правильных движений, знакомые пальцы на горячем стволе, белая вспышка перед глазами и короткий стон, который Ханамия тщетно пытается сдержать. Он нервно заправляет член в трусы, стискивая зубы, чтобы не было слышно, как он прерывисто дышит. С таким дыханием после оргазма никаких признаний не нужно — и так всё понятно.       — Высокая концентрация желания, как у любого недоумка с розовой ватой вместо мозгов, — он проводит рукой по вставшему члену Киёши, лишь бы что-то сказать. — Хочешь меня трахнуть?       — Нет, — говорит Киёши, и Ханамия недоумённо распахивает глаза. Он не думал, что ему будет так неприятен этот ответ. Но прежде чем он начинает злиться, Киёши вдруг крепко прижимает его к себе, обнимая. — То есть хочу, конечно, но чуть позже.       Он утыкается носом в волосы Ханамии, которые пахнут тревожной травой, и осторожно прихватывает губами длинную чёрную прядь, втягивая в рот, и медленно тянет, придерживая волосы Ханамии языком. А потом ещё раз и ещё. Ханамия еле дышит — если бы он не кончил минуту назад, его бы снова колотило в оргазме от тока в позвоночнике.       — Ты что делаешь? — с ненавистью бормочет он, хаотично шаря пальцами по спине Киёши. — Это слишком... это уже слишком.       — Как в первый раз? Так было страшно тогда трогать тебя... Я думал, свихнусь, — улыбается Киёши, но Ханамия, открыв глаза, видит, что он тоже едва сдерживается. — Я сам сегодня удивился, когда ты разрешил тебя расчёсывать. Ты лучше всех, знаешь?       — Само собой, — неприкрытый восторг в голосе придурка немного успокаивает, как всегда в такие моменты, когда Ханамия знает, что опасно близок к тому, чтобы признаться в какой-нибудь несусветной глупости. Хорошо, что Киёши никогда ему этого не позволяет, удерживая на краю.       Ханамии внезапно приходит в голову, что такой момент, наверное, скоро наступит, но почему-то эта мысль не вызывает в нём отторжения. Даже наоборот. Ханамии кажется, что он в последние годы совсем не против озвучить свои эмоции вербально. Как-нибудь потом.       Он легко и аккуратно приникает губами ко рту Киёши, напряжённо прислушиваясь к тому, что творится внутри. Ощущение тянущее, болезненно-острое, как укол несколькими иглами одновременно в точки, где сходятся все нервные узлы. Солнечное сплетение, к примеру. И чуть левее.       — Сделай, как было, — он одним лёгким движением наклоняется и подхватывает с пола упавшую расчёску. Так быстро, что Киёши кажется, что Ханамия движется не как материальное тело, а как ртуть или что-то в этом роде. Киёши помнит, с каким неприкрытым восторгом Ханамия как-то рассказывал ему про это вещество и показывал слайды и видеоролики. Теперь понятно почему — он сам такой. Его невозможно удержать, заставить или загнать в рамки. Он делает, что хочет, и травит до смерти любого, кто не соблюдает элементарных правил безопасности рядом. Он прекрасен.       Киёши распирает от всего, что он хотел бы сказать, но он просто берёт расчёску и снова проводит по слегка спутанным волосам Ханамии, аккуратно расправляя отросшие пряди.       И в комнате, где воздух только что поднимался до точки кипения, снова восстанавливается полное спокойствие.       — Какого демона я вообще тебе позволил?.. — снова недоумевает Ханамия, прикрыв глаза.       И гладит запястье свободной руки Киёши кончиками пальцев.       Оба делают вид, что им всё это снится.