Личный дневник Северуса Т. Снейпа

14 июня 1913 года

Ранним утром мы вылетели из Каира на аэроплане мистера де Шонье. Нужно заметить, что в этом нелепом маггловском сооружении оказалось всего два места; однако я решил, что в наших исключительных обстоятельствах было бы по меньшей мере неразумно следовать правилам хорошего тона, которые предписывают джентльменам избегать подобных ситуаций. Поэтому, поколебавшись, я все же предложил Гарри разделить со мной место позади пилота. Вскоре мы уже летели над пустыней. Я не доверял неуклюжей и, как мне казалось, непрочной маггловской машине, поэтому крепко прижимал к себе моего юного спутника, который устроился у меня на коленях. Разумеется, наши действия были продиктованы лишь необходимостью, но то ли от этой непривычной близости, то ли от волнения перед предстоящими нам открытиями, мое сердце отчаянно забилось в груди, и я ощутил, как под моей ладонью бьется сердце Гарри. Мною вновь овладели странные и не до конца понятные мне самому чувства, подобные тем, что охватывали меня ночью в гостинице; каждое невольное движение Гарри будило во мне жаркое волнение, которое я был не в силах унять. Силясь справиться с собой, я отвел взгляд и посмотрел за борт аэроплана, надеясь, что мысли о цели нашей экспедиции смогут вытеснить иные, тревожащие мою душу мысли. От живописной картины, открывшейся моим глазам, захватывало дух: под нами простиралось бесконечное песчаное море, раскаленное жарким летним солнцем; на горизонте оно смыкалось с ослепительно-голубым небом и словно бы растворялось в зыбком мареве. К сожалению, я не мог всецело отдаться созерцанию этого величественного и прекрасного пейзажа, так как летательный аппарат мистера де Шонье производил оглушительный шум, и я уже в который раз подивился на эту неуклюжую маггловскую конструкцию, работающую без какого бы то ни было волшебства. Заменить благородную магию на примитивную механику – столь нелепая идея могла посетить лишь маггловский ум! Сама мысль о подобном изобретении представляется мне противоестественной. Однако моего юного ассистента явно захватил этот плод маггловского прогресса: я видел, с каким восторгом он смотрит на аэроплан и жадно ловит каждое движение нашего пилота, который, как я и предполагал, не упустил возможности еще раз покрасоваться перед юношей. Нужно ли говорить, что меня весьма огорчила столь наивная увлеченность моего помощника? Возможно, мне не следовало судить Гарри слишком строго, ведь молодости свойственно тянуться ко всему новому и неизведанному, но в те минуты мне было больно смотреть, как мой доверчивый мальчик восхищается нелепой маггловской машиной и ее фанфароном-пилотом. Показалось небольшое каменистое плато, где мы должны были распрощаться с любезным мистером де Шонье и отправиться дальше, к таинственной цели нашего путешествия. К чести этого французского пижона должен отметить, что аэроплан он посадил виртуозно – но и тут, подозреваю, он лишь желал произвести впечатление на Гарри. Я едва сдержал вздох облегчения, когда, наконец, смог покинуть эту неуклюжую маггловскую машину: признаться, каждую минуту нашего полета я ждал, что мы рухнем в пустыню, так и не достигнув места назначения. Признаюсь, был момент, когда я даже пожалел, что согласился на авантюру с аэропланом. Разумеется, эти чувства никоим образом нельзя отнести на счет моего малодушия, ведь в прошлом я неоднократно имел возможность испытать пределы собственной отваги. Я опасался лишь за юную жизнь Гарри, которая могла так нелепо оборваться из-за того, что мы доверились этому ненадежному аппарату и его самонадеянному владельцу. Кроме того, меня порядком укачало, и я вновь подумал, что никакое изобретение маггловского ума никогда не сможет сравниться с нашими метлами. Условившись с мистером де Шонье, что в назначенный день он доставит остальное наше оборудование на это же место, я уже намеревался распрощаться с докучливым французом, когда, забравшись обратно в кабину, он несколько развязно наклонился к нам и, сильно жестикулируя (что, впрочем, было в обычае у его народа), сказал: «Не сбейтесь с пути, мсье, – я слышал, египетское правительство вместе с вашими британскими благотворительными организациями разместило где-то здесь лепрозорий. Будьте осторожны – хотя в каирской прессе уверяют, что прокаженные содержатся там в прекрасных условиях, я подозреваю, что египетские чиновники, как всегда, проворовались; поэтому я бы никому не пожелал ненароком набрести на это селение. Оно находится достаточно далеко от вашей цели – вот, взгляните на мою карту, – француз развернул передо мной карту и принялся водить по ней пальцем, обтянутом летной перчаткой. Гарри выказал живейший интерес, но я, утомленный назойливостью француза, не счел необходимым изображать заинтересованность при полном ее отсутствии – в конце концов, у нас есть собственная карта, которой нас снабдили в британском министерстве. Француз же, поощряемый вниманием восторженного юноши, добавил (очевидно, только ради того, чтобы предстать перед нами этаким видавшим виды путешественником): «Пустыня обманчива – никогда нельзя быть уверенным, что, идя в одном направлении, ты не окажешься в совершенно ином». Должен покаяться, что, несмотря на мою всегдашнюю выдержку, я потерял всяческое терпение и довольно холодно попрощался с мистером Шарлем-Марией де Шонье. Я даже не пошевелился, когда он попросил помочь его машине взлететь; все время, пока Гарри, увлеченный своей новой игрушкой, раскручивал винт аэроплана, я смотрел в противоположную сторону, и повернул голову лишь тогда, когда это уродливое тарахтящее сооружение скрылось за горизонтом. Не сказав моему юному спутнику ни слова, я занялся записями в дневнике, предоставив Гарри самому осознать всю нелепость своего безрассудного поведения.

Позже

Вновь я обращаюсь к своему дневнику за неимением существа, которому мог бы доверить все свои самые сокровенные мысли и открыть самые потаенные уголки моей души. Да и кто смог бы дать мне совет, даже если бы я решился попросить такого совета, презрев условности, сковывающие каждого благовоспитанного англичанина (коим я, без сомнения, являюсь). Меня переполняют чувства совершенно противоположного характера. Весь мой предыдущий опыт, который служил мне опорой в самых различных и непредвиденных ситуациях, сейчас оказался абсолютно бесполезным. Я ловлю себя на мысли, что потерял четкие ориентиры и уже не могу в точности определить, что есть дурно и что – добродетельно. Я чувствую, что мне еще предстоит вернуться к некоторым событиям этого дня, чтобы еще раз взвесить их и принять душой, не подвергая скрупулезному интеллектуальному анализу, как я привык поступать прежде. Но пока разум мой противится воспринять то, к чему сердце, как оказалось, давно было готово. В дальнейшем, быть может, я смогу поведать дневнику всё, что так неотвязно томит мою душу. Сейчас же рука не слушается меня и отказывается писать. Чтобы не быть многословным, скажу лишь, что сегодня я был непозволительно резок, отчитывая моего бедного Гарри; прощение за такую отвратительную несдержанность характера можно вымолить лишь на коленях. Наша нелепая ссора и последовавшее за ней примирение отняли у нас слишком много сил, равно как и времени. Я видел, что мой юный ассистент, хоть и крепился, но уже не был столь энергичен, как в начале нашего путешествия; я решил, что будет благоразумнее заночевать здесь, на плато, дав нам обоим возможность восстановить свои силы для предстоящего нелегкого пути через пустыню. Кроме того, я вспомнил, что болтливый француз среди множества совершенно незначительных для нас фактов упомянул, что здесь часто проходят караваны. Возможно, Провидение и на этот раз будет к нам благосклонно, и нам не придется добираться до нашей главной цели пешком, что, конечно же, было бы исключительно благоприятно для моего спутника, так как Гарри, несмотря на свойственную юности энергию и воодушевление, все чаще выказывает признаки усталости. Виной тому является, я уверен, не отсутствие интереса к предмету нашей поездки, а неопытность в столь многотрудных предприятиях.