Личный дневник Северуса Т. Снейпа

16 июня 1913 года

Наконец у меня выдалась свободная минута, чтобы обратиться к своему дневнику. Прошедший день оказался еще более насыщенным и полным различного рода потрясений, чем все, что я испытал доселе. События сменялись с такой калейдоскопической быстротой, что у меня не было никакой возможности не только сделать запись, но даже и собраться с мыслями. Это отнюдь не значит, что я потерял голову и позволил Провидению нести утлую лодку своей жизни без руля и ветрил, – напротив, я прилагал все усилия, чтобы по-прежнему руководить нашим предприятием и не сбиться с намеченного курса, пусть даже и очень многое тому препятствовало. Начну с того, что мы выступили в путь довольно поздно. Солнце уже стояло в зените; его палящие лучи жалили все живое, а пустыня простиралась перед нами, тая незримую угрозу в своем извечном безмолвии. Я не стал пенять Гарри за наше позднее пробуждение: пусть в обязанности секретаря и входило следить за неукоснительным соблюдением плана экспедиции, но, во-первых, я не настолько педантичен, как могло бы показаться тому, кто знает меня не слишком хорошо, а во-вторых, за время нашего путешествия, изобилующего всевозможными трудностями различного порядка, мой спутник стал для меня кем-то большим, нежели просто секретарь и ассистент. Тем более, судя по его хмурому виду (столь несвойственному этому милому юноше), он и сам испытывал угрызения совести, и я, проявив деликатность, не стал сыпать ему соль на рану, упрекая за столь незначительный проступок. Я лишь посоветовал Гарри сменить свой дорожный костюм на бедуинскую одежду, которую мы приобрели еще в Каире. Признаюсь, мне стоило немалого труда убедить моего юного друга предпочесть это пусть и удобное для здешнего жаркого климата, но весьма непрезентабельное одеяние элегантному костюму английского джентльмена. Стремясь личным примером подкрепить свои доводы, я первым облачился в эту просторную хламиду и обвязал голову бедуинским платком, дабы избегнуть солнечного удара, так часто настигающего неприспособленного путника-европейца в этих – я со всем основанием могу сказать – гиблых местах. Нелепость моего наряда вызвала у Гарри достаточно неординарную реакцию; я еще раз убедился, сколькими достоинствами и замечательными качествами обладает мой компаньон, в числе которых, как оказалось, есть место и великолепному чувству юмора, отличающему каждого истинного британца. Собрав палатку, служившую нам пристанищем этой ночью, и упаковав вещи, мы покинули бесплодное каменистое плато и вступили в еще более безжизненное царство песка. Груз, к слову, оказался достаточно тяжелым; я, как мог, подбадривал Гарри, которому досталась бОльшая часть нашего снаряжения. Мой юный спутник уже изнемогал от жары и усталости, а я, к своему великому сожалению, не мог облегчить испытания, выпавшие на долю этого пытливого юноши. Поэтому невозможно описать, каково было наше ликование, когда на горизонте показался караван верблюдов. Боясь упустить спасительный караван из виду, мы прибавили шаг, пытаясь всеми возможными для джентльменов средствами привлечь внимание караванщиков. Я неистово махал им носовым платком, но, видя тщетность моих усилий, Гарри в отчаянии скинул с плеч палатку и, размахивая руками, уподобляясь несчастному умалишенному, заключенному в Бедламе, стал подпрыгивать и кричать изо всех сил. Наконец – о радость! – мы были замечены. От каравана отделился всадник на верблюде; он с удивительной быстротой приблизился к нам. К слову сказать, одногорбые верблюды способны развивать неимоверную для таких животных скорость; разумеется, их никоим образом нельзя сравнить с чистокровными английскими скакунами ни по стати, ни по быстроте езды, однако арабы используют своих верблюдов даже для гонок и заключают на них пари, получая от этого не меньшее удовольствие, чем какой-нибудь английский джентльмен на ипподроме в Дерби. Белый верблюд, на котором восседал стройный и гибкий юноша, своим цветом свидетельствовал о высоком положении всадника. Смуглый мальчик, возрастом, как я полагаю, чуть моложе Гарри, обратился к нам на ломаном французском. Несмотря на то, что я изучал языки (и, в частности, французский, который всегда давался мне легко), я предоставил Гарри взять на себя обязанности переводчика, отчего-то не испытывая большого желания говорить на этом языке. Гарри коротко объяснил юноше цель нашего путешествия, естественно, соблюдая конфиденциальность в отношении наших специфических научных изысканий, которые мы должны были, по известным причинам, держать в строжайшем секрете от кого бы то ни было, а тем более, от суеверных туземцев. Юный бедуин, как оказалось, вполне сносно изъяснялся по-французски – вероятно, он, в силу своего привилегированного положения в племени, часто бывал в Каире и имел сношения с французскими колонизаторами. Пока Гарри беседовал с нашим, как я весьма надеялся, будущим проводником, я имел возможность рассмотреть молодого жителя пустыни. Это был изящный смуглый юноша с блестящими черными глазами, подведенными веществом, которое местные называют сурьмой. Должен заметить, что туземцы в массе своей подводят глаза этим веществом не только и не столько из эстетических соображений, сколько из соображений гигиены: глазные болезни – это бич Востока, что, впрочем, и неудивительно, учитывая антисанитарию, царящую здесь повсеместно. Надо сказать, что черная подводка нисколько не портила юношу, а даже сообщала его облику своеобразное очарование; а тонкие и удивительно правильные черты лица, гибкий стан и красивые узкие руки с длинными пальцами завершали приятное впечатление. Внимательный наблюдатель сразу бы заметил, что мальчик-бедуин, чрезвычайно гордый возложенной на него обязанностью переговорщика, всеми силами старается выглядеть старше, но едва пробившийся легкий пушок над верхней губой целиком изобличал его юный возраст. Должен признаться, дитя пустыни чрезвычайно умилило меня; я даже забыл о своей усталости, любуясь этим очаровательным творением природы. Сейчас, вспоминая события, последовавшие за нашим знакомством с юным бедуином, я гоню от себя ужасную мысль: что, если неприятный инцидент с хозяином гостиницы, который усмотрел во мне противоестественные наклонности, был вызван не его низкой натурой, а тем, что давно таилось внутри меня и что этот пройдоха смог разглядеть на моем челе, так пророчески предвосхитив всё то, что произошло со мною после?!.. Но возвращаюсь к своему повествованию, так как чувствую необходимость поверить моему дневнику наиболее значительные события прошедшего дня. Как только к нам подошел весь караван, юноша подъехал к одному из всадников, выделяющемуся среди остальных своей благородной осанкой (если можно применить слово «благородный» в отношении этих первобытных обитателей пустыни). Юноша начал что-то горячо говорить ему, поглядывая в нашу сторону. Неожиданно предводитель племени прервал речь юноши изумленным возгласом; он что-то прокричал, обращаясь ко всему племени, и бедуины вдруг пришли в величайшее волнение. Они тревожно переговаривались между собой, воздевали ладони к небу и, что-то бормоча, поминутно сплевывали (что за варварский обычай!). В их разноголосом гаме я уловил постоянно повторяющееся сочетание – «Кара Рабад», и предположил, что так они называют древний Кузгар, цель нашего путешествия. Очевидно было, что этот город внушает суеверным дикарям неподдельный ужас; я решил, что придется прибавить плату против обычной, чтобы побудить караванщиков доставить нас к месту назначения. Но планам моим не суждено было осуществиться: глава племени коротко приказал что-то юноше, и в следующий момент весь караван, подгоняемый криками своего предводителя, снялся с места, быстро удаляясь за горизонт и оставляя за собой облака песка и пыли. Слова молодого дикаря вывели меня из крайнего замешательства, в которое меня повергло странное поведение бедуинов и столь внезапное исчезновение каравана. «Не ходи в Кара Рабад, сахиб, – сказал он срывающимся голосом. – Это обитель Иблиса». Я рассмеялся наивному испугу этого погрязшего в невежестве юного варвара. Юноша, которого явно оскорбил мой смех, гневно сверкнул своими прекрасными темными глазами и сказал, хмуря брови и раздувая тонкие ноздри: «Не смейся, сахиб, я говорю правду! Это место проклято. Если вы войдете в Кара Рабад, вы пробудите древнее проклятие. Отец велел мне убить вас, чтобы вы не навлекли беду на все наше племя!». Я невольно отшатнулся, в первую очередь, разумеется, испугавшись за жизнь моего спутника – было бы непоправимой трагедией, если бы из-за какого-то нелепого варварского суеверия оборвалась жизнь такого многообещающего и одаренного юноши, как мой милый Гарри. Рука моя потянулась к палочке, но юный воин пустыни, заметив мое смятение, воскликнул: «Не бойся, сахиб! Я не стану убивать вас. Дайте мне что-нибудь ценное, что я мог бы принести моему отцу в доказательство вашей смерти». Я был поражен, найдя благородство и великодушие (столь присущие английским джентльменам) в душе этого юного варвара. Исполненный благодарности, я был готов расцеловать его не столько за наше с Гарри чудесное спасение, сколько за его прекрасный порыв, делающий честь природе, вдохнувшей жизнь в это создание, прекрасное не только телесно, но и, как оказалось, духовно. Я был настолько растроган, что даже подумывал пригласить молодого бедуина разделить с нами трапезу (хотя обычно я против подобного мезальянса в отношениях между различными слоями общества); но наш благородный убийца вдруг заволновался, вытянулся, как струна, устремив свой взгляд вперед подобно зоркой хищной птице. И вновь, каюсь, я против своей воли залюбовался этим прекрасным существом, которое было будто бы создано для борьбы с этой жестокой пустыней, палящим солнцем и раскаленным ветром. «Надвигается песчаная буря – сказал юноша, обратив ко мне тревожный взгляд. – Надо приготовить укрытие». Я огляделся, удивленный его тревогой: ничто вокруг не предвещало бури – даже ветер, постоянно доставлявший нам массу неудобств, задувая песок в глаза, наконец улегся; стало невыносимо тихо. Вдруг верблюд под мальчиком начал реветь и бесноваться; юный бедуин соскочил с него и проворно намотал свой платок верблюду на голову, утихомиривая его. «Скорее! – вскричал юноша. – Пока не поздно, укроемся за теми камнями!». Мы едва успели достичь укрытия, когда на пустыню опустилась молчаливая тьма; вскоре я уже не мог разглядеть даже очертаний своих спутников. Снова поднялся ветер, куда более сильный и яростный, чем прежде; он взметал тучи песка и с силой, наотмашь, кидал их. Вдруг, к моему ужасу, поднялся горизонт – то неслась на нас песчаная буря. «Скорее разворачивайте палатку! – кричал бедуин. – Нужно всем завернуться в нее!». Он вырвал палатку из рук окончательно потерявшего голову Гарри, кинул за камни наши вещи, привязал верблюда и, дернув нас с Гарри за руки, буквально силой заставил всех вместе завернуться в палатку и залечь за камнями. Такое обращение, быть может, и покоробило бы меня прежде, но сейчас, перед лицом опасности, я понимал, что следует забыть сословные предрассудки и покориться воле нашего нежданного спасителя. Тесно прижавшись друг к другу, мы лежали, слушая ужасающий вой бури, который накатывал снова и снова, становясь всё громче. Казалось, по пустыне действительно мечутся кровожадные джинны, о которых суеверно твердил наш маленький бедуин, прильнув ко мне своим жарким трепещущим телом; поневоле мне пришли на ум сказки «Тысячи и одной ночи». Гарри, совсем обезумев от повергавших в ужас голосов пустыни, порывался бежать из нашего укрытия, тем самым погубив себя и нас. Я лихорадочно искал способ удержать его и хоть как-то успокоить в этом песчаном аду. Наконец я решился; сейчас, когда я воскрешаю в памяти все детали нашего чудесного спасения, моя грудь невольно начинает вздыматься, а сердце – биться сильнее. Возможно, я и преступил черту, которую не должен был преступать, и совершил то, что в иных обстоятельствах и сам первым бы осудил, но оправданием мне служит благая цель, коей я руководствовался, принимая это рискованное во всех отношениях решение. Я утешаю себя мыслью, что, не поступи я подобным образом, мы все сошли бы с ума от обрушившейся на нас стихии. Я не знаю, как долго мы пережидали бурю: мы потеряли счет времени, помогая друг другу справиться со своими страхами, но наконец мальчик, которого я все еще крепко держал в своих объятиях, позвал вполголоса: «Сахиб, буря закончилась! Можно выходить». Втроем мы с трудом откинули палатку, засыпанную песком. Тьма рассеялась; на голубом небе не было ни облачка, солнце светило по-прежнему ослепительно. Казалось, ужас песчаной бури и всё, что мы пережили вместе, лишь приснилось нам. Мы еще приводили в порядок свою одежду, когда юный бедуин, потянув меня за рукав, указал вперед. Я обернулся. Прямо перед нами, выплывая из марева подобно миражу, темнел величественный город древности – Кузгар, обитель алхимиков-азраилитов, многие века назад приоткрывших здесь завесу Неизведанного и сокрывших свои бесчисленные тайны в подземных лабораториях этой затерянной в песках цитадели. - Кара Рабад, – в благоговейном страхе прошептал бедуин.