Личный дневник Северуса Т. Снейпа

Кузгар, 16 июня 1913 года, вечер

Спеша воспользоваться последними лучами заходящего солнца, я вновь обращаюсь к своему дневнику, памятуя о том, что ночь в пустыне наступает поразительно быстро, сменяя короткие сумерки непроглядной теменью, а мне еще столь многое нужно поведать. Из-за стесненных условий, в которых я вынужден вести свои записи, я с прискорбием констатирую, что мой почерк утратил присущее ему каллиграфическое изящество, а мой слог (всегда составлявший предмет моей гордости и, следует заметить, – нередко и предмет зависти некоторых моих коллег), который я раз от раза оттачивал в своих многочисленных научных эссе, потерял былую легкость. Однако я настолько тороплюсь успеть сделать эти исключительно важные записи, что убеждаю себя не обращать внимания на такие незначительные в данных обстоятельствах детали, как отточенный стиль или безупречная каллиграфия. Но, с другой стороны, разве не подобные мелкие детали и составляют в совокупности своей фундамент нашей духовной жизни? Таким образом, не украшая цветистым слогом действительность, а желая лишь как можно более деликатно, но в то же время правдиво и скрупулезно зафиксировать всё, что я должен записать, я с тяжелым сердцем позволяю себе некоторые отступления от стиля и оформления моих прежних дневников, которые, будучи опубликованы, безусловно, могли бы стать эталоном дневника английского джентльмена. Однако, пролистывая страницы дневниковых записей, посвященных нашей кузгарской экспедиции, я ловлю себя на мысли, что некоторые аспекты моей духовной и физической жизни претерпели ряд изменений, становясь все более противоречивыми и неоднозначными. Задумываясь над этим, я нередко вопрошаю себя, не явилась ли ситуация, в которой я играл и продолжаю играть столь непривычную для меня роль, следствием того, что я избрал в попутчики мистера Г. Дж. Поттера!?.. Что было бы, если на месте этого всесторонне одаренного юноши, щедро наделенного всяческими талантами, оказался какой-нибудь ученый сухарь, рекомендованный мне Королевским Научным Химическим Обществом? И тогда в ответ на свой собственный вопрос, несмотря на известную долю замешательства, которое вызывают во мне некоторые воспоминания, связанные с моим ассистентом, я признаю, что без такой неординарной личности, как мистер Поттер, без его кипучей энергии и молодого задора, наше предприятие оказалось бы на грани фиаско. Поэтому я вновь и вновь убеждаю себя, что я не вправе винить моего верного спутника в событиях, которые пусть и потрясли меня до глубины души и перевернули всё мое сознание, но, отчасти, помогли нам пережить ужас песчаной бури. А то обстоятельство, что еще одно живое существо, столь же благородное душою, сколь и невинное в своей юности, оказалось спасенным в результате того же самого действа, тем более утверждает меня в мысли, что цель в данном случае вполне оправдывала средства. Кстати о нашем юном бедуине: мы уже имели возможность узнать, какая возвышенная душа заключена в этом варварском – хотя и, без сомнения, прекрасном – теле (я имею в виду случай, когда он столь великодушно сохранил нам наши фактически висевшие на волоске жизни), а после песчаной бури имела место некая сцена, которая еще больше уверила меня в природном благородстве натуры этого Антиноя пустыни. Из суеверного страха не пожелав оставаться более близ Кузгара, юноша взобрался на своего верблюда и поторопился в путь, однако прежде тепло попрощался с нами; почтение, которое он выказал мне при прощании, до сих пор согревает мне душу. Юный бедуин (должно быть, по обычаю своего народа) преклонил передо мной колена, обнял мои ноги, поцеловал мне руку и возложил ее себе на голову; при этом он беспрестанно твердил слова благодарности, говоря, что он никогда еще не встречал столь почтенного господина, который оказал бы ему такие милости и был бы так благосклонен к нему. Я невольно вспомнил годы моего подвижнического труда в Хогвартсе на поприще воспитания юного поколения волшебников: сравнивая обычное поведение моих учеников с искренним порывом благодарной неиспорченной души юного туземца, я с сожалением заключил, что напрасно искал хоть малую толику благодарности в этих маленьких бездушных созданиях, расточая перед ними всё богатство своей натуры и пытаясь вложить в своих учеников тот чудесный огонь, который горит во мне самом. Разумеется, адресуя эти горькие слова упрека ученикам прославленного Хогвартса, я никоим образом не имею в виду мистера Поттера, который даже в нежном возрасте всегда радовал меня тем искренним энтузиазмом, которым он встречал все мои педагогические начинания. Помнится, мне стоило больших усилий не выделять его среди учеников, дабы не вызвать досужие толки. Воскрешая в памяти благословенные годы ученичества юного Гарри, я вспоминаю, каким прелестным созданием был мой дорогой спутник, как к лицу ему была форма Гриффиндора и каким живым огнем зажигались его зеленые глаза, когда я удостаивал его своей похвалы. Неудивительно, что мистер Поттер вырос весьма привлекательным молодым человеком; вот и сейчас, глядя на моего милого Гарри, распаковывающего наш багаж, я не могу не залюбоваться его стройной фигурой в бедуинском одеянии, в котором он, к слову, мог бы составить конкуренцию любому прекрасному бедуинскому юноше. Однако я увлекся, описывая моих юных спутников, пусть даже и достойных описания куда более поэтичного, чем сухая запись в дневнике, забыв, что должен сказать несколько слов о собственно цели нашей экспедиции. Признаться, я был крайне удивлен, когда легендарный город азраилитов, поиски которого, как я предполагал, могли занять дни и даже недели блужданий по пустыне, вдруг возник перед нами, словно дворец джиннов из сказок «Тысячи и одной ночи». Я решил, что наш прелестный бедуин принес нам удачу, и Провидение посылает мне знак, что всё наше предприятие ожидает успех. Наскоро простившись с прекрасным юношей, мы с Гарри, воодушевленные предвкушением замечательных открытий, вступили в таинственный Кузгар. Я опущу здесь описание этой древней цитадели магов-азраилитов (которое, несомненно, представляет исключительный этнографический и археологический интерес), так как уже смеркается, а я спешу описать нечто странное и даже пугающе необъяснимое. Едва мы вошли, пройдя меж приземистых каменных колонн, на которых прежде, должно быть, держались ворота крепости, мы почти физически ощутили гнетущую тишину. Вопреки всякой логике нам показалось, что она разливается повсюду, подобно недоступному для человеческого уха звуку, проникая в сознание, смущая и порабощая его. Ощутив странное волнение, мы не стали осматривать развалины, окружающие нас, однако не могли не заметить, что они расположены согласно некоему строгому плану, словно бы повторяя один и тот же неведомый узор. Не сговариваясь, а побуждаемые лишь неясным влечением, мы с Гарри двинулись вглубь города, с каждым шагом чувствуя усиливавшуюся тревогу. Во всё время нашего недолгого пути некая сила заставляла нас хранить молчание; мы с Гарри не обменялись ни единым словом, пока шли занесенными песком улочками, оставляя позади себя полуобрушившиеся строения с зияющими чернотой провалами дверных проемов. Ни одно окно не выходило на улицу, что не должно было меня удивить, так как я уже имел возможность познакомиться с особенностями древней восточной архитектуры, при которой окна выходят лишь во внутренний двор; однако слепые строения без единого окна отчего-то производили на меня весьма неприятное впечатление. Мой юный компаньон, по-видимому, испытывал те же чувства: Гарри жался ко мне с таким трогательным волнением, что вызвал во мне ответный порыв души, и я ободряюще обнял его. Мне потребовалось некоторое время, чтобы успокоить бедного мальчика; наконец, почувствовав, что ритм его сердца выровнялся, я взял его за руку и увлек за собой, продолжая наш путь. Внезапно развалины будто расступились перед нами. Мы оказались на открытом пространстве: теперь я видел, что причудливый узор улочек концентрировался вокруг этой площади. В центре ее возвышался черный полированный обелиск, странно чуждый всему, что когда-либо создавалось человеческими руками; нас поразил его мрачный облик, однако то, что мы увидели вокруг, потрясло нас до глубины души. Даже сейчас, находясь в палатке, я с содроганием восстанавливаю в памяти эту ужасную картину, которую, должно быть, мне не суждено забыть до самой смерти. Рука моя дрожит, когда я пытаюсь описать то, что описать невозможно; о, как бы я хотел стереть из своей памяти эти леденящие душу подробности! Однако холодный разум исследователя заставляет меня собраться с силами и продолжить свой рассказ. Вокруг обелиска, застыв в самых неестественных и даже гротескных позах, лежали обезображенные проказой человеческие тела; лица этих несчастных искажал столь невыразимый ужас, что при одном взгляде на них я понял, что всех их убил их собственный страх. Я не могу сказать в точности, сколько времени мы стояли, оцепенев, глядя на эту зловещую картину, но вдруг что-то изменилось в самом воздухе древних развалин. Мы почувствовали, что освободились от гнетущей тишины, владевшей нами прежде, – теперь будто бы ничто не держало нас в этом мрачном месте; как по команде, мы устремились прочь, все ускоряя шаг, и окончательно пришли в себя лишь в нашем лагере за пределами столь негостеприимного города. Теперь, в свете лампы заканчивая свою сегодняшнюю запись, я уже в который раз мысленно благодарю моего дальновидного ассистента за то, что он настоял на своем, несмотря на мое горячее желание немедленно приступить к исследованию Кузгара. Боюсь, я весьма категорично (и, к стыду своему, даже нелицеприятно, в чем позже я глубоко раскаялся) возражал ему, но все же, к счастью, в результате жаркой дискуссии уступил его юношескому напору и согласился разбить лагерь вдали от черных кузгарских стен. И сейчас, находясь в безопасности в нашей палатке и имея возможность детально обдумать нашу вылазку в цитадель, я размышляю, что же произошло с прокаженными и почему они оказались совершенно не в том месте, где им следовало быть. Возможно, египетское правительство оказалось ничуть не лучше нашего Парламента (который давно уже погряз в отвратительных пороках вместо того, чтобы отвечать высоким идеалам британского общества) и, присвоив себе деньги, выделенные благотворителями на строительство лепрозория, попросту бросило прокаженных умирать в пустыне. Должно быть, та же сила, что привела нас к черному обелиску, привлекла в Кузгар и этих несчастных. Однако все мои умозаключения нисколько не объясняют мне, что заставило прокаженных испытать ужас, ставший для них смертельным. Я не мог не вспомнить хроники, которые изучал, подготавливая экспедицию: еще тогда, сопоставив даты, я обратил внимание, что всяческие упоминания о тайном обществе алхимиков-азраилитов прекращаются вскоре после основания Кузгара. Мне думается, что эти две загадки – гибель несчастных прокаженных и бесследное исчезновение азраилитов со страниц Истории – каким-то образом связаны между собой. Что-то подсказывает мне, что разгадка таится в черном обелиске, который, как мне кажется, появился в пустыне намного раньше, чем азраилиты возвели свой город; само расположение стен и улиц Кузгара навело меня на мысль о том, что обелиск будто бы диктовал строителям свою волю. Теперь я уверен, что и лабораторию следует искать у подножия черного обелиска; завтра, экипировавшись лучше, чем сегодня, мы вновь отправимся в черный город, несмотря на рискованность нашего предприятия, ибо не в правилах английских джентльменов отступать перед опасностью, независимо от того, откуда эта опасность исходит. На этом я должен закончить свое сбивчивое повествование, так как мой юный мужественный друг торопит меня поскорее лечь в постель, а я не смею ему отказывать, так как завтра с рассветом нам выступать, и кто знает, что ожидает нас на тернистом пути первопроходцев-исследователей.