Спирит-2. Повороты прямых дорог.

- Ну, как чувствует себя наш отчаянный боец? - Лист подошел к Слайту, уже третий день лежавшему непожвижно. Жеребца почти не было видно из-за скрывавших его повязок. Лист старался говорить бодро, но в голосе чувствовалось смятение и тревога. Он все еще ощущал свою вину перед конем, который, возможно, никогда не сможет подняться на ноги. Слайт угрюмо отвернулся. Он не понимал переживаний Листа, для него война, увечия и смерть были обычным делом. За это никто и никогда не извинялся. Если тебя искалечили, значит виноват только ты сам, и никто другой. И ты такой неудачник, что твоим назначением становится кормить падальщиков где-нибудь на просторах прерии. Или стать обедом в солдатской казарме. - Я тут тебе принес яблоко... - Неловко переминувшись с ноги на ногу, Лист опустил морду, собираясь положить угощение на землю. Реакция Слайта была молниеносной. Резко вскинув голову, он вцепился зубами в щеку жеребца, рванул на себя, и отпустил. По морде ошарашенного Листа потекла кровь, укус сразу стало дико саднить, и жеребец осадил назад, удивленно мотая головой. - Ты понял мою сущность? - Прошипел Слайт, сквозь стиснутые зубы. - Я - змея. Змея и мой хозяин. Мне не нужны яблоки и твои извинения. Выметайся прочь! Но запомни, дикая мразь. Как только я поднимусь на ноги, я отплачу тебе за все, что мне пришлось здесь пережить. Ради этой мести я заставлю себя подняться. Ненависть, горевшая в глазах жеребца, заставила Листа отшатнуться еще дальше. Он сделал пару попыток дотянуться щекой до плеча, чтобы стереть кровь, а потом со страхом посмотрел на Слайта. В первый раз в жизни Осенний Лист спасовал перед противником. Потому что просто не мог понять его. Это был чужой, чужой до последней капли крови строевой конь, вымуштрованный по каким-то иным законам, впитавший в себя ненависть ко врагу вместе с черным клеймом. - Я... Я не понимаю тебя, - пробормотал он. - Ведь тебя никто не обидел, почему же ты хочешь мстить?.. Ты начал эту драку, мы не хотели чтобы все было так... - Мне наплевать на ваши желания! Есть только я! И то, что со мной случилось! Вон! - Слайт заржал, нет, почти зарычал, прогоняя коня. - Вон отсюда!!! - Лист развернулся и помчался прочь, к своему другу-человеку, желая быть успокоенным им. Но вслед ему еще долго неслись слова, хлеставшие больнее бича. - Месть! Ненависть! Смерть дикарям!!! ******** - И это называется "дом"? - С презрением оглядывая хрупкий индейский вигвам, бормотал Грей. - Вот эта тряпка на палках? Вы ведь видели, какие у нас дома. Из камня и дерева. Неужели вы не хотите такие же? Ручеек тяжело вздохнул. За те три дня, которые полковник провел в поселке, его возненавидели абсолютно все. По большей части - за насмешливую гримасу, не сходившую с лица. Дети и женщины сторонились его, старики плевали ему под ноги, а разговоры молодежи немедленно стихали, стоило показаться синей военной форме. И еще, благодаря Грею косо стали посматривать на самого Ручейка. Он как мог пытался объяснить соплеменникам необходимость оставаться благородными и не помышлять о подлом изгнании чужака, означавшего для него смерть, но некоторые индейцы уже вполне открыто говорили о том, что благородство может им слишком дорого обойтись. - Он презирает нас. Он никогда не станет одним из нас. - Это слова вождя, сказанные на одном из вечерних советов, прозвучали как пророчество. И, как ни странно, они тяжело пали не на голову полковника, а на сердце Ручейку. Он и сам стал сомневаться в правильности своих действий. Трудно было идти против тех, с кем провел всю свою жизнь, ради какого-то чужака, едва не убившего его в прошлом. - Мы - кочевой народ. Наши дома даруют свободу, ваши - пленяют разум и душу. Грей фыркнул. Его бесил этот индеец, со всеми его странными представлениями о мире и морали. С его словами о домах, которые могут взять в плен. Полковнику все это казалось безумием. Сам он всегда жил в четком и ясном, вымеренном до секунд мире приказов, а душу считал чем-то имеющим значение только для глупой, мечтательной молодежи, которой нечем заняться, кроме как переживать свои эмоции и копаться в себе до бесконечности. И еще. Грей был жестоким, злым, самоуверенным, эгоистичным. Но он не умел врать и выкручиваться ради своей выгоды. Он прекрасно видел, что индейцы терпеть его не могут и, возможно, скоро прогонят. Понимал, какие последствия для него это повлечет. Но ничего не мог с собой поделать, не мог притворяться, что восхищен бытом и нравами этого дикого, отсталого народа. Его трясло от омерзения при каждой встрече с очередным индейцем, он ненавидел в них все - речь, старух, отношение к лошадям, богов. Ручейка он презирал, пожалуй, чуть меньше, чем остальных, но только из-за того, что тот знал английский. Это возвышало его в глазах Грея. Ну, как - возвышало... Из-за своего знания, Ручеек стоял для него чуть выше, чем муравьи, в изобилии живущие в поселке. И все-таки не дотягивал до звания человека. Сильно не дотягивал. - Дома не могут отбирать свободу. - Тоном доброжелательного учителя произнес Грей. - Они могут быть теплыми и удобными. Цивилизованными, черт бы тебя подрал, мой краснокожий друг! - Очень даже могут. - Отчаянно жестикулируя, возразил Ручеек. - Вы привязываетесь к ним, и теряете дух Пути. Становитесь ленивыми, суетными, слепыми. А настоящий, Великий Путь не терпит суеты. Суетиться на Великом Пути значит - умереть. Великий Путь любит мудрые поступки, основанные на мудрых мыслях. Внезапно Грей почувствовал, что речь индейца зацепила его. Ему были близки слова о Пути, ибо у полковника никогда не было своего дома. В самом начале спора, он пытался говорить так, как говорил бы гражданский, пытался убедить в правильности этих мыслей не сколько Ручейка, сколько себя самого. Но спокойный, размеренный голос индейца сделал свое дело. И Грей понял, что почти готов согласиться. "К черту! Только этого не хватало. Пожалуй, поживу с ними еще пару месяцев, и окончательно сойду с ума. Стану разрисовывать лицо дикими узорами и носить тряпки." - Чушь. Цивилизация несет с собой благо. - Цивилизация, - Ручеек чуть споткнулся на трудном слове, но окончил фразу твердо, - несет с собой смерть. - Для вас смерть - это как раз неподчинение разуму, нежелание вступить в культурное общество! Да вы просто цепляетесь за обман, за дым, за мечты, отвергая конкретику и стабильность. - Это другая смерть. Смерть тела, но не души. Это не страшно. - Индеец понизил голос, желая, чтобы полковник услышал его. Ведь всем известна истина: "чем тише говоришь, тем лучше тебя поймут". - Страшно быть прирученным благом, пропитать этим ядом душу и всю жизнь бояться потерять флакончик с отравой. Когда живет это, - Ручеек положил ладонь на голову полковнику. Тот слегка дернулся, но не отстранился. Он привык, что индейцы часто доносят свои мысли до собеседников с помощью прикосновений. - Это умирает. - Рука Ручейка переместилась к сердцу Грея. - Когда живет сердце, - индеец посмотрел в глаза мужчине - умирает все тело. Но тело - лишь малая часть того, что можно потерять. - Так, ну хватит с меня этого бреда. - Грей резко сшиб ладонь Ручейка и повернулся, собираясь уйти прочь. Но был остановлен. - Ты забыл про Слайта. Мы сегодня еще не были у него.