Шелковыми лентами...

      Он подцепил двумя пальцами упрямый подбородок и, с силой сжав, немедленно приподнял, внимательно изучая высокие скулы, покрытые ровным бронзовым загаром, красивый разлет бровей, сейчас хмуро сведенных к переносице, и, медленно проведя большим пальцем по линии недовольно сжатых губ, заглянул в зло сощуренные, полыхающие золотым огнем глаза.       Мальчишка дернулся в сторону и зашипел — колени больно проехались по холодным плитам, а заломленные за спину руки мгновенно прошило болезненной судорогой. И хватка аристократически бледных, таких изнеженно-холеных пальцев оказалась неожиданно сильной; уверенная и властная, она не позволяла вырваться, крепко удерживая на месте.       Рема скрипнул зубами, а могущественный халиф неожиданно усмехнулся, и юноша тотчас замер и впился в него мрачным, настороженным взглядом.       — Я знаю тебя, — глубоким, соблазнительно хрипловатым голосом протянул повелитель, и на губах его играла надменная ухмылка. На этот раз он смотрел на мальчишку не с прохладным безразличием, а с интересом мужчины. Темно-голубые глаза нарочито медленно обвели худое тело, мазнув пренебрежительным взглядом по старым изношенным шальварам, бесформенным мешком висевшим на стройных бедрах, и такой же затертой до дыр тунике из грубой, царапавшей кожу, ткани. — Самый младший и самый любимый сын правителя восточных земель, — лениво, словно издевательски растягивая слова, произнес мужчина. — Шестнадцати лет от роду. Не обручен, — пауза, тихая усмешка. — Бастард.       Рема наградил его испепеляющим взглядом, но Атобе только ухмыльнулся, выразительно вскинув светлые, красиво очерченные брови.       — Бастард, — насмешливо протянул он. — Ну надо же, кто посмел ступить под своды моего прекрасного дворца. Хотя меня больше интересует, как ты вообще оказался в моей стране. — Пальцы на подбородке юноши сжались сильнее, взгляд темно-голубых глаз стал пугающе ледяным. — За твою голову назначена хорошая цена, радость. Как же так? — мужчина мучительно нежно провел большим пальцем по упрямо сжатым губам. — Чем же ты так не угодил новому правителю, что он больше не желает видеть тебя подле себя?       Мальчишка продолжал все также упрямо молчать, гневно сверкая своими солнечными, удивительно красивыми глазами. Яростный блеск их обжигал, напоминая беспощадное бушующее пламя, и столь же сильно очаровывал своим неповторимым, подобным сиянию чистого золота, цветом. Сейчас, находясь так близко, вдыхая исходящий от юношеского тела слабый аромат лаванды, чувствуя подушечками пальцев шелковистость кожи, не загрубевшей от жарких сухих ветров пустыни, Атобе мог понять, почему дикий варвар, ворвавшийся в восточные земли с севера, захвативший власть и вырезавший всю правящую семью, в живых оставил одного-единственного человека. Бастарда. Последнего и не самого достойного представителя дворянского рода. Стоило ему заглянуть в упрямые, воинственно сверкающие золотистые омуты, и, халиф был уверен, Санада просто потерял голову от этой дикой, обжигающе холодной красоты.       Нарочито неспешно обведя сжатые, побледневшие от напряжения губы, Атобе наклонился ниже, обдал теплым дыханием покрытый испариной лоб, легко коснулся своими губами влажного виска, подобрав кончиком языка судорожно скатившуюся капельку пота и услышав, как юноша нервно сглотнул, довольно усмехнувшись, прошептал:       — Плохо себя вел? Не слушался этого северянина? Или недостаточно громко под ним стонал?.. — Рема застыл, ледяные мурашки ужаса пробежались по спине, а халиф, все также удерживая его за подбородок своими холодными цепкими пальцами, продолжал шептать пугающие слова: — Весь твой род перебили, тебя единственного оставили в живых и даже, если слухи не врут, собирались взять в законные мужья. Ты бы жил, как прежде, при дворе, в сытости и достатке. Единственное, что от тебя требовалось, так это согревать королевскую постель. Что было непонятного?       Судорожно облизав губы, юноша впервые подал голос, яростно прошипев:       — Не нужна мне жизнь королевской шлюхи!       Пальцы с его подбородка переместились ниже, предупреждающе обхватив за шею. Рема невольно сглотнул, чувствуя неприятный холод и исходящую от халифа угрозу.       — А мне не нужна война, — холодно произнес он. — Хотя из-за тебя она, конечно, вряд ли разразится. Как бы Санада ни желал тебя вернуть, даже он трижды подумает, прежде чем нападать на мои границы. Ты это знал, не правда ли? Надеялся на мое покровительство? — Мужчина внимательно посмотрел на вновь притихшего брюнета. Тот, казалось, замер, весь подобравшись в ожидании, а Атобе вдруг холодно усмехнулся. — Не интересует. Я не подбираю беспризорных щенков. Но если они могут принести мне свою пользу… — Рема похолодел. — Если будет польза… — повторил мужчина, снисходительно ухмыльнувшись, — то этим грех не воспользоваться, ты так не думаешь?       В зловеще воцарившейся тишине Рема слышал собственное испуганно бьющееся сердце. Произнесенный вопрос повис в воздухе, расставляя все по местам и не требуя ответа. Но в напряженно звенящей тишине, судорожно пробежав языком по вмиг пересохшим губам, юноша все же спросил, едва слышно прошептав:       — Что… ты хочешь?..       — Да, хочу, — выдохнул халиф, чуть сильнее сжав пальцы на горле мальчишки и отгоняя прочь все мысли о том, что он действительно хотел бы сделать здесь, прямо сейчас, отослав из залы стражу и оставшись наедине с непокорным брюнетом. — Хочу вернуть тебя в родной дом, радость. Новые соседи мне не нравятся, так что стоит держать их на коротком поводке… и ты сгодишься для этого в самый раз. Отправишься в качестве подарка новому правителю. Представляю, как он будет рад получить тебя снова. Что, не хочешь? — Атобе видел, как в потускневших желто-зеленых глазах заплескался неподдельный страх, а юноша тщетно пытался скрыть его за вновь и вновь рушащимися барьерами. — Боишься? — наклонившись ближе, совсем тихо прошептал Атобе и услышал, как брюнет шумно сглотнул. — Вероятно, есть причины, — легко согласился мужчина и кивнул своим собственным мыслям. — Хотя это только твои проблемы.       Он перестал держать Рему за шею, давая ему возможность нормально вздохнуть, и вновь приподнял двумя пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Внимательно изучив его бледное лицо, Атобе вдруг тихо усмехнулся и, наклонившись, почти в самые губы прошептал:       — А может, ты просто никогда не был с мужчиной?..       Юноша резко отшатнулся, и халиф рассмеялся, глядя на проступивший сквозь загар румянец. Его наградили злым возмущенным взглядом, но Атобе только ухмыльнулся в ответ.       — Вот оно что, — довольно протянул он и подозрительно прищурился, с вновь вспыхнувшим интересом оглядывая стройное тело. Девственник. Это все меняет. — В таком случае я, быть может, и смогу тебе чем-нибудь помочь…       Рема, не по своей воле оказавшийся во дворце, уже отчаявшийся выбраться в город и бежать, скрываясь, дальше, резко вскинул голову, уверенный, что ослышался. После всех резких, больно ранящих слов, после всех пережитых эмоций, безжалостно вывернувших душу, он был разбит и морально опустошен. За считанные дни вся его привычная жизнь перевернулась с ног на голову и разбилась на миллионы осколков, дорога домой была заказана, будущее навевало одно лишь отчаяние и безысходность, а обратиться за помощью… не к кому, да и незачем. Не по нему это было, даже теперь, когда ставка — не просто поруганная честь и гордость, а остатки собственной, еще теплившейся в теле жизни.       В горле все пересохло, и юноша лихорадочно облизал потрескавшиеся губы. Халиф был могущественен, и жесток, и слишком умен, он знал это, как и то, что связываться с южным правителем не стоит. Рема и не собирался. Он просто хотел пересечь очередной город, запастись едой и ехать, скрываясь, дальше, но его поймали, скрутили и притащили во дворец, к повелителю, и до сих пор следили за каждым его мимолетным действием, хотя он и пошевелиться-то толком не мог, с заломленными за спину руками.       Рема не знал и не хотел представлять, как сейчас выглядит со стороны. В его воспоминаниях, против воли, раз за разом, вспыхивая, крутились обрывки ночного кошмара, всего пару недель назад произошедшего наяву. Он не хотел видеть все это, но не мог запереть их от себя же, как ни старался воздвигнуть в сознании стену.       А Атобе видел, как на дне кошачьих глаз загорается слабая, едва уловимая тень надежды, пустившая в холод золотистых омутов кусочек робкого тепла. И он улыбнулся: такое тонкое, еще не осознанное преображение ему неожиданно понравилось.       — Чем? — совсем тихо спросил Рема и настороженно поднял на мужчину взгляд.       Атобе наградил его снисходительной улыбкой и ласково очертил линию вдоль высоких скул, смахнув спавшие на виски темные пряди волос.       — Позволю тебе жить в этом дворце, — также тихо произнес он, — под моей защитой. У тебя будет все: еда, кров, мягкая постель, развлечения. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Сможешь спокойно передвигаться по дворцу и городу, не сидя постоянно взаперти. У тебя будет столько слуг, сколько пожелаешь. Ты будешь делать только то, что захочешь. И ты будешь в безопасности, слово халифа.       Юноша не сводил с него настороженного взгляда, теперь, после услышанного, ставшего еще острее.       — И что ты хочешь от меня взамен?       «Умный мальчик», — ухмыльнулся Атобе.       — А взамен… — он замолчал, заставляя мальчишку мучиться неизвестностью и строить догадки, хотя тот, кажется, уже был просто не в состоянии что-либо предполагать и только напряженно застыл в ожидании, не надеясь на что-либо хорошее. Халиф тихо усмехнулся. — Взамен ты станешь моей королевской подстилкой, — он ухмыльнулся, видя, как глаза цвета расплавленного золота широко, неверяще распахнулись. — Будешь моим любимым наложником… — нежно поглаживая брюнета по щеке, соблазняющее прошептал мужчина. — А может, даже одним из фаворитов, если сможешь меня ублажить.       Несколько мгновений на дне золотистых глаз плескался шок, но и он быстро сменился резкой, молниеносно вспыхнувшей в мальчишке яростью.       — Ты… — прошипел Рема, его взгляд более не был испуганным и сбитым с толку. Нет, в него вновь вернулась злость и бессильная, еле сдерживаемая ярость. Заломленные за спину руки едва заметно затряслись, пальцы сжались в кулаки, сильнее всего сейчас желая проехаться по лицу ненавистного халифа.       — Это твой единственный выход, — усмехнулся Атобе. — Или так, или уже через два дня окажешься рядом с бывшим женихом. Как думаешь, он будет ласков с тобой на этот раз?       — Да пошел ты к черту! Вы оба! — прорычал брюнет, начав вырываться. — Ненавижу! — прошипел он, а заметив снисходительную ухмылку халифа, разъярился еще больше и, резко подавшись вперед, плюнул ему в лицо.       — Ах!..       — Повелитель!       — Халиф!       — Ненавижу, — прошептал Рема и тут же сильно зажмурился, до крови закусив губу, когда стражники резко, чуть ли не с хрустом вывернули ему руки и оттащили назад, дальше от Атобе.       Вокруг тотчас закопошились слуги, начали бегать, мельтеша перед глазами и вокруг своего повелителя. Несколько минут в зале царила настоящая суматоха, стоял шум и крики, и Рема только молча кусал губы, не позволяя и звуку сорваться с них от невыносимой боли в суставах и отдавленных ногах. Больше с ним решили не церемониться, только не после нанесенного халифу оскорбления. Ну, хоть что-то приятное будет вспомнить за последние две недели, когда он жил наяву, словно в аду, мрачно усмехнулся про себя брюнет.       — Достаточно! — лишь немного повысив голос, неожиданно приказал Атобе, и в зале мгновенно воцарилась абсолютная тишина, и все замерли там же, где стояли.       Услышав тихие шаги, Рема только усилием воли, сопротивляясь распространявшейся по всему телу боли, поднял голову, встречая направленный на него спокойный, ничего не выражающий взгляд. И теперь уже настала его очередь издевательски ухмыльнуться, наплевав на боль в прокушенной до крови губе, и ответить взбешенному халифу открытым, насмешливым взглядом. Несмотря на все, что произошло, впервые за все последние мучительные дни Рема чувствовал какое-то странное моральное удовлетворение, хотя прекрасно знал, что ничего хорошего за его вопиющим, абсолютнейшее безрассудным поступком не последует.       Быть может, именно теперь он сможет наконец освободиться от тяжкой ноши и кровавых воспоминаний?..       — Это было не очень умно с твоей стороны, — наконец, спокойным, даже равнодушным тоном произнес Атобе, и юноша тихо фыркнул, закатив глаза. Халиф недобро прищурился, пристально смотря на него и не понимая причин внезапной веселости. А Рема и сам не понимал, что с ним происходит, он лишь чувствовал непонятную легкость, перекрывавшую боль во всем теле. Словно все, абсолютно все в один миг стало совершенно бессмысленным и ненужным, а он почти освободился от собственных, державших его оков. — Теперь придется немного подпортить твою шкурку, прежде чем возвращать домой. Но я передам Санаде, что это было исключительно в воспитательных мерах, так что он, думаю, не сильно расстроится. — Атобе, спокойно договорив, отвернулся от парня, словно тот в одну секунду стал пустым местом, и посмотрел на стражников, что все это время продолжали крепко держать брюнета.       Рема невольно напрягся, ощутив, как сама атмосфера в воздухе резко поменялась, теперь уже точно не предвещая ему ничего хорошего. И он, казалось, даже перестал дышать, когда между взволнованными ударами сердца прозвучал холодный и властный голос халифа:       — К столбу его. Тридцать ударов. И не щадить.