Шелковыми лентами...

      С него рывком стащили, разорвав по швам, легкую тунику, оставляя в одних штанах. Руки схватили и задрали вверх, обмотав запястья жестким ремнем и крепко привязав к столбу. В тревожном свете факелов, зажженных по периметру внутреннего двора, темным золотом сияли соблазнительные изгибы худого, изможденного тела. Отросшие за последние недели темные волосы прикрывали шею, непослушными волнами спадая на лопатки, и палач вдруг неожиданно осторожно перекинул их через плечо, после чего тяжелая мозолистая рука украдкой, едва касаясь подушечками пальцев, скользнула вниз по напряженной спине и прямой линии позвоночника, словно жалея, что ей суждено испортить такую красоту.       Рема не слышал, но почувствовал, как его палач отошел в сторону, и прерывисто вздохнул, прикрывая веки, смиряясь с неизбежным. Пальцы машинально сжались в кулаки, и потертая кожа ремня тут же натянулась, больно натирая запястья. Глубоко вдохнув, юноша силой заставил себя расслабиться, и с губ сорвался нервный смешок. Расслабиться? Привязанным к столбу? Да он безумец. Или же просто дурак, до последнего надеющийся, что все это — безвкусные декорации дешевого спектакля, годящиеся лишь для того, чтобы запугать его. Надеялся, что сцена не оживет, а он не станет актером, играющим на ней главную роль.       Неожиданно вокруг стало тихо. Слишком тихо, и Рема неосознанно напрягся, остро ощущая в опустившейся тишине нависшую угрозу. Затаил дыхание, боясь сделать неосторожный вдох, а сердце испуганно трепетало, оглушая своим громким лихорадочным стуком.       Вот оно… сейчас.       Юноша прислонился лбом к холодному столбу, судорожно вдыхая, черпая из дерева прохладу и силу. Силу держаться, не сдаваться. Он не позволит ни всхлипу, ни вскрику сорваться со своих губ. Сотрет запястья в кровь, сломает ногти, царапая столб, искусает до месива губы.       Но не даст услышать и звука.       Тишина давила. Убегающие секунды казались маленькой вечностью, играючи натягивавшей напряженное тело, заставляя терзаться каждым мгновением.       Рема стиснул зубы, мечтая и молясь, чтобы это все поскорее закончилось.       Щелкнул кнут.       Юноша похолодел. Пальцы машинально сжались, ремень вокруг запястий снова натянулся, и боль на миг отвлекла внимание на себя.       А вокруг стояла звенящая, застывшая в ожидании тишина.       Тихий свист коснулся тонкого слуха. Рема прислушался, весь внутренне подобравшись, и в тот же миг плеть коснулась его спины. Полоснув по смуглой коже, она ужалила и отскочила обратно, скрыв свой капюшон и готовясь к следующему броску. На долю секунды перед глазами все поплыло, и юноша до боли стиснул зубы, сжав пальцы в кулаки.       «Не больно».       Быстро. Обжигающе. Неприятно. Но не больно. Он способен выдержать эту пытку.       Рема коротко, судорожно вдохнул. Снова раздался тихий свист рассекаемого плетью воздуха. Мгновение, и он снова, каждой клеточкой своего тела прочувствовал грубый, резко нанесенный удар, рассекший его спину длинной, багряной линией от правого плеча по диагонали к левому боку.       Кожу нестерпимо жгло. В местах, где новый удар пришелся на едва остывшую, тонкую бледнеющую полоску, ее жгло вдвойне, словно в напоминание, заставляя запомнить это ощущение.       Шумно вдохнув, сцепив пальцы, Рема стиснул зубы, повторяя про себя, словно мантру: «Не больно».       Снова свист.       Удар.       Помутнение перед глазами.       Сжигающая спину боль.       «Не больно!»       Медленный-медленный выдох, пока его палач замахивается в четвертый раз.       Свист.       Удар.       Сцепленные до боли в висках зубы.       Шумный глоток воздуха, словно спасательный.       Промелькнувшее перед зажмуренными глазами бесстрастное лицо покойного старшего брата.       «Куними…»       Свист.       Удар.       Чей-то тихий вздох, чье-то сдавленное шипение при виде проступившей крови.       Вовремя прикушенная губа и пугающая до ледяной дрожи мысль о следующих ударах.       «…Мицу…»       Свист.       Удар.       Мысленный крик под крепко зажмуренными веками.       Позабытая боль от натянутых до предела ремней вокруг истертых запястий.       И настойчиво бьющаяся раненой птицей мысль: «Не больно. Не больно. Не больно…»       Рема рвано и шумно дышал, натянувшись, как тетива, пытаясь отстраниться, забыть, исчезнуть, лишь бы не чувствовать адскую, мучительную боль на словно залитой огнем спине. Нервы были оголены до предела, и каждый раз хлыст проходился по ним своей огрубевшей кожей, оставляя болезненные кровоточащие полосы в душе и на истерзанной спине, где, казалось, и вовсе не было живого места.       Он перестал считать удары, остановившись с почти сорвавшимся с губ криком где-то на восьмом. Он перестал повторять про себя мантру, прекратив обманывать самого себя. Это было больно, очень больно, до ослепляющей черноты перед глазами, до резких красных всполохов боли под крепко зажмуренными веками. Нанесенные раны кровоточили, запекались, а новые удары рассекали их вновь, принося с собой еще больше невыносимых мучений.       Он держался. Держался, цепляясь за остатки сознания, цепляясь за боль, запрещая себе падать в обморок, выхватывая любые звуки из внешнего мира, но кругом стояла мрачная, холодная тишина, рассекаемая единственным методичным свистом. Тихим, мимолетным, оглушительным – свистом, что надолго поселится в его ночных кошмарах.       В какой-то момент пальцы безвольно разжались, перестав то впиваться в ладони, то ломать ногти, бессильно царапая дерево. В какой-то момент тело тряпично повисло на одних ремнях, измученно опершись о столб, перестав держаться прямо и гордо. В какой-то момент он… перестал бороться, мечтая лишь об одном: пусть это все поскорее закончится.       Рема уже не чувствовал ни рук, ни ног, ощущая себя одним сгустком горячей, сжигавшей снаружи и изнутри боли. Истерзанные в кровь губы потеряли всякую чувствительность, но так и не позволили сорваться ни крику, ни стону.       Он потерял сознание до того, как по безмолвно застывшему двору тихо прошелестел приказ:       — Хватит. Достаточно.

* * *

      Ласковые руки внимательно и осторожно обтирали бесчувственное тело влажным полотенцем, смывая с исполосованной кожи засохшие подтеки крови. После нескольких смен вода в чаше потемнела, приобретя бордовый оттенок, а спина мальчишки перестала напоминать кровавое месиво, явив на свет пятнадцать длинных, поразительно тонких кровоточащих рубцов, рассекавших спину напрямую от одного бока к другому или крестом проходивших от плеча к бедру.       Голубые глаза с легким сожалением оглядывали изуродованную спину и невольно соскальзывали ниже, с любопытством пробегаясь взглядом по длинным стройным ногам, узким бедрам и красивым подтянутым икрам. Павший в немилость халифа юноша был действительно красив, а все его тело покрывал теплый бронзовый загар, такой непривычный и притягательный, словно не только природа поцеловала его, но и жаркое солнце пустыни обласкало своими лучами, благословляя.       Не удержавшись от соблазна, Юкимура неспешно, изучающе очертил линию вдоль плеча юноши, зачарованно наблюдая за контрастом своей белоснежной, почти прозрачной кожи с матовой бронзой, чувствуя подушечками пальцев ее гладкость и тепло. И было что-то невероятно привлекательное, дикое и запретное в этих прикосновениях, словно он, неискушенный ангел, протягивал руку дьяволу-искусителю, рискуя навлечь на себя смертный грех.       Быстро и бесшумно слуги сменили воду, принесли чистые полотенца, а на столик рядом с кроватью составили с подносов кушанья для фаворита, несколько баночек с целебной мазью и кубок с обезболивающим лекарством. Отпустив прислужников кивком головы и оставшись в покоях один на один с бессознательным юношей, Юкимура задумчиво оглядел стол и богатые яства и, не чувствуя голода, взялся за баночку с мазью.       А когда-то давно он мечтал вырасти и стать лекарем, спасающим множество жизней на своем пути…       Горько улыбнувшись, фаворит обмакнул пальцы в прохладную смесь и начал аккуратно наносить ее на длинные алые рубцы.       Он не услышал первых шагов, но почувствовал, как атмосфера в комнате едва уловимо изменилась. Ровная и спокойная, она в одно мгновение обернулась властной, настороженной, собранной. А следом послышался и тихий шелест одежд, переливавшийся мелодичным звоном дорогих украшений.       Теперь их в спальне находилось трое.       Поморщившись от резкого, разлетевшегося по всей комнате запаха лекарственной мази, Атобе остановился возле кровати, встав за плечом Юкимуры, и внимательно осмотрел лежавшего на постели юношу. Тот все еще не приходил в сознание, и не было необходимости спрашивать, как он и в каком состоянии находится его спина. Халиф прекрасно помнил, как сам же отдал приказ не щадить. И славившийся своим мастерством и умением наносить удары столь профессионально, что через пару недель от ран не осталось бы и следа, палач исполнил его распоряжение с подобающей верноподданному точностью.       — Сожалею о вашей утрате.       Атобе мазнул взглядом по голубоволосой макушке и перевел его обратно на удивительно безмятежное выражение лица мальчишки.       — Я никого не терял.       — Разве? — тихо спросил Юкимура, не оборачиваясь и продолжая неспешно и тщательно втирать мазь, не упуская ни одной детали. Халиф нахмурился и поджал губы, недовольный. Он не собирался сносить какие-либо упреки, пусть те и не были произнесены вслух, но так и витали в воздухе.       Однако Юкимура был слишком умен, чтобы переступать границу дозволенного, хотя с удовольствием ходил и в опасной близости от нее, и вдоль, и балансировал на самом краю, каждый раз рискуя обжечься о гнев повелителя. Но сейчас он, словно отбросив всякое благоразумие, решил идти до конца.       — Надеюсь, вы знаете, что делаете, — произнес он, вновь обмокая пальцы в прохладную смесь и мазками нанося ее на разорванное полотно спины. — Его раны заживут не скоро, а шрамы останутся на всю жизнь. Он никогда не простит вас за это.       — Ты забываешься, — властно взмахнул рукой Атобе и холодно усмехнулся, надменно вскинув брови. — И с каких пор меня начало волновать чье-то прощение? И кого именно? Этого презренного бастарда? Он не стоит и тысячной доли моего внимания.       — Тем не менее именно вы оставили его в живых, — тихо, будто бы мельком, заметил Юкимура. — И пусть этот юноша и бастард, но он официально признанный наследник, в нем течет королевская кровь. И он заслуживает к себе…       — Соответствующего своему статусу отношения? — насмешливо осведомился мужчина и хмыкнул. — Он потерял всякое право на честь и достоинство в тот момент, когда позволил захватить свое королевство и сбежал, бросив свой народ на произвол судьбы, в страхе перед неизвестностью. И я отношусь к нему так, как он того заслуживает.       Юкимура неопределенно повел плечами, словно ему, в общем-то, все равно, хотя этот разговор начал именно он. За время, проведенное один на один, не считая слуг, он успел проникнуться симпатией к этому юноше, почти мальчишке. Сейчас тот лежал на мягкой белоснежной постели, с разодранной спиной, без сознания и с таким спокойным, умиротворенным выражением лица, а ведь его жизнь всего несколько дней назад перевернулась с ног на голову и рухнула, как карточный домик, не оставив после себя даже голых стен — только руины, кровь и пепел. И Юкимуре хотелось немного облегчить его страдания, если не душевные, так хотя бы физические для начала.       Он бросил взгляд на оставленный слугами кубок и задумчиво нахмурился. Лекарство стоило выпить в ближайший час, но брюнет в себя приходить пока не собирался, и решение пришло сразу же.       Как вдруг раздался тихий приказ:       — Оставь нас.       Вытирая полотенцем руки и собирая остатки мази, Юкимура настороженно замер.       — Вы сказали мне позаботиться о нем, — аккуратно напомнил он, — осталось совсем немного.       — Оставь, — повторил халиф. — И можешь отправляться спать. Сегодня ты мне больше не понадобишься.       Наложник внимательно посмотрел на мужчину, и тот, словно почувствовав на себе его проницательный взгляд, заглянул в голубые глаза.       — А ему? — прямо спросил фаворит.       Атобе сузил глаза.       — Мне нужно повторять дважды?       Сдержав хмыканье, Юкимура покорно склонил голову, совсем немного, соблюдая лишь необходимый минимум должного уважения и приличий, и плавно поднялся с постели. Его присутствию здесь более были не рады, и он не стремился вызвать еще больше неудовольствия повелителя. На сегодня уже хватит, достаточно.       Вот только…       — Лекарство, — тихо обронил он и встретил вопросительно-ожидающий взгляд халифа. — Ему необходимо выпить его, — пояснил Юкимура, кивком головы указав на одинокий кубок, что все так же стоял на столике у кровати, заполненный до ребристой кромки почти у самого края ободка.       К его удивлению, Атобе только слегка нахмурился, а после уверенно кивнул и, небрежно взмахнув рукой, повернулся к фавориту спиной. И Юкимура, бросив еще один взгляд на бессознательного, бронзового брюнета, вышел из спальни прочь, плотно закрыв за собой двери и минуя оставленную у них личную стражу повелителя.       В воцарившейся кругом тишине Атобе опустился на край постели. Взглядом касаясь темных спутавшихся волос, обработанных ран, что красными полосами расчерчивали прямую узкую спину и почти сливались с загоревшей кожей, он задержался на двух маленьких соблазнительных ямках у копчика, спустился еще ниже, после чего вновь поднялся к лицу, не заметив, как наклонился ниже, а пальцы уже смахивали со лба юноши спавшие прядки.       Небрежно отзываясь о чести королевского отпрыска, мужчина лукавил. Еще совсем недавно он действительно думал так, наслышанный о событиях на востоке, разочаровавшийся проявленной слабостью правящей семьи и твердо уверенный, что последний оставшийся в живых наследник стоит ровно столько же, сколь и его подпорченная кровь. Ни гроша. Ни воспитания, ни гордости, ни достоинства, когда истинная суть — суть бастарда.       Но когда он стоял там, полуобнаженный, привязанный ремнями и почти подвешенный к столбу, стоял с идеально выпрямленной спиной и поднятой головой… стоял и ждал, напряженный, застывший, испуганный. Халиф чувствовал его страх, но еще сильнее — как тот тщательно скрывал его, цепляясь за остатки храбрости.       Атобе видел, как от первого удара он вздрогнул будто бы удивленно, словно не понял, что сейчас произошло. Видел, как на втором тело замерло и напряглось, натянувшись, как тетива. Видел, как при каждом следующем ударе пальцы судорожно цеплялись за деревянный столб, а острые лопатки были напряженно сведены, на миг разведены — испуганно трепетали и махали, словно крылья, и пытались взлететь.       И ни один звук не сорвался с его губ.       Мужчина не замечал, как с каждым новым ударом его поза становилась все напряженнее, а пальцы то и дело сжимались в кулаки. Кругом стояла абсолютная тишина, нарушаемая одним лишь тихим, методично разрезавшим застывший воздух свистом. И ничего. Словно все остальные звуки пропали, растворились, исчезнув в глубокой бездне.       И халиф не знал, что хуже: слышать, как мальчишка срывает горло от криков, или с замирающим, пропускающим удары сердцем смотреть, как палач снова и снова заносит плеть, наносит удар за ударом, с первого же касания рассекая нежную кожу до крови, а юноша мужественно стоит, кусая губы, вздрагивает, сжимается, но молчит. Как он с поистине королевским достоинством терпит боль и не позволяет ни стону, ни крику слететь с губ, держа все эмоции под контролем.       Наказание превратилось в испытание, и, сам того не ведая, Рема его прошел.