Шелковыми лентами...

      Он проснулся среди ночи, лежа на животе, с безвольно вытянутыми вдоль тела руками и уткнувшись щекой в подушку. Было не очень удобно, и, похоже, он слишком долго пролежал без движения — стоило слегка повернуть головой, как по мышцам шеи, остро кольнув, медленно растеклась ноющая боль.       Поморщившись, Рема осторожно, стараясь не делать резких движений, уткнулся в подушку подбородком и открыл глаза. Вокруг стояла кромешная тьма. Он чувствовал, что лежит на невероятно мягкой постели, но понятия не имел, где та начинается и заканчивается. Он даже не видел очертания подушки под собой, только догадывался, судя по ощущениям, что на ней вышиты причудливые узоры. Наверняка те же самые, что за невесть сколько часов отпечатались на его щеке.       Тихонько вздохнув, юноша прислушался. В комнате было удивительно тихо. Он слышал только собственное размеренное дыхание да тихий шелест листьев, потревоженных в вершинах деревьев ночным ветерком, и эта странная, безмятежная тишина, наполненная мелодичными звуками природы, действовала на него умиротворяющее.       Но что-то было определенно не так, Рема это чувствовал. Не позволяя себе ослаблять бдительность, он нахмурился, продолжая чутко прислушиваться. Слишком уютно кругом было, слишком спокойно. Где он вообще, черт возьми?       Приподнявшись на локтях, брюнет попытался перевернуться на бок, но лишь сдавленно зашипел и рухнул обратно на постель — всю спину прошила жгучая боль, а в памяти тотчас ярким калейдоскопом вспыхнули болезненные воспоминания. Тут же, словно в такт, запястья жесткой лентой обвила призрачная, запечатлевшаяся в памяти боль от крепко стянутого ремня, а в ушах рваным эхом, разрезая застывшую тишину, раздался леденящий душу свист.       Рема задрожал всем телом, на мгновение потерявшись в воспоминаниях и весь сжавшись, инстинктивно защищаясь от невидимого удара плети. Кожу обожгло огнем, и острая боль ядовитой змеей скользнула по спине, снова и снова проходя своим раздвоенным языком по напряженному телу.       Дрожа и тяжело дыша, юноша пришел в себя не сразу. Усилием воли он попытался изгнать из памяти жуткий свист, расслабить мышцы спины, успокоиться, выровнять дыхание и прогнать все воспоминания прочь, крепко жмурясь и одними губами беззвучно шепча: «Все позади, все позади, все позади, все позади».       Постепенно, медленно он задышал глубже, ровнее, спокойнее. Складки на лбу разгладились, острые лопатки опустились, расслабляясь, а шелест листьев на ветру заглушил въевшийся в подсознание зловещий свист, растворяя его без остатка в глубине царившей вокруг безмятежной ночи.       Наконец, глубоко вдохнув и выдохнув, Рема расслабленно опустил плечи. Спина все также горела, будто объятая огнем, но потушить этот пожар юноша был не в силах, и ему оставалось лишь стискивать зубы и молча терпеть.       Лежать на одном месте, не двигаясь и не шевелясь, боясь лишний раз потревожить исполосованную кожу, было невыносимо и ужасно скучно. Осторожно и не спеша, стараясь не делать резких движений, Рема приподнялся на локтях, затем уперся в постель перебинтованными ладонями и замер, не зная, что делать дальше. Он и не заметил, как за эти несколько простых шагов дыхание его вновь стало тяжелым, рваным, а на лбу выступили бисеринки пота.       Изо всех сил пытаясь расслабиться, чтобы не напрягать излишне спину, юноша переступил с одной ладони на другую, будто собираясь с духом, и одним слитным движением перевернулся, плюхаясь ягодицами на мягкую постель. С губ невольно сорвалось сдавленное шипение — от резких движений затянувшиеся раны натянулись, отнюдь не добавляя приятных ощущений, и Рема шумно втянул сквозь зубы прохладный воздух, мысленно перебирая одно проклятье за другим. Благо, кроме располосованной спины и царапин на руках, никаких иных повреждений вроде бы не было.       Дождавшись, когда резко подскочивший пульс успокоится, а участившееся дыхание выровняется, брюнет озадаченно нахмурился, слепо оглядываясь по сторонам и не видя ничего, кроме слабых очертаний мебели. Что делать теперь, он совершенно не представлял. В голове стоял туман, непреходящая боль согревала спину, отдаваясь в висках неприятной пульсацией, и кругом царила беспросветная тьма.       Сколько он пролежал без сознания? И что будет, когда халиф узнает, что он пришел в себя?       «Халиф…»       Стоило вспомнить лицо безжалостного правителя, его насмешливо-снисходительный тон и пристальный взгляд холодных глаз, как по телу вновь прошла дрожь. Но не испуганная — еле сдерживающая ярость. Кошачьи глаза зло сощурились и в темноте ночи гневно заполыхали расплавленным золотом. Пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в бинты, а на высоких скулах заходили желваки.       «Ненавижу, — мысленно прошипел Рема, чувствуя, как не на спине — в груди разгорается настоящий пожар. — Как и его, ненавижу! Чтоб тебя! Что вам всем от меня нужно?! Горите вы в аду, оба!»       Стискивая зубы, он сжимал и разжимал пальцы, не обращая внимания, что каждый раз натягивает и ослабляет бинты. Даже понимая, что сейчас ему нужна холодная голова, юноша не мог просто взять и успокоиться. Его одолевали гнев, желание отомстить, а еще обида. Никто и никогда не поднимал на него руку, не то что плеть, — никто! Тайна его рождения ни для кого не была секретом, включая несколько соседних стран, но отец признал его, как признали и братья, и воспитывали его как члена королевской семьи, а не бастарда. С самого детства младший принц был окружен вниманием и заботой семьи. Огражденный от грязи внешнего мира, он жил счастливой, беззаботной жизнью — ни словом, ни взглядом ему не напоминали о его происхождении. Потому что дети не должны отвечать за грехи своих родителей, тем более когда ребенок — сияющий бриллиант на полотне родословного древа, такой же сильный духом, упрямый, независимый и гордый, как и большинство представителей королевской семьи.       И именно сейчас, когда страшная рана от потери семьи еще кровоточила, разрывая душу на куски, ему напомнили о его месте. Насмехаясь, пренебрежительно и безжалостно ткнули носом в грязь, опуская до уровня гаремной шлюхи, а после высекли, словно грязного раба. Рема негодующе скрипнул зубами. Непростительно! В груди его клокотала бессильная ярость, требуя немедленного выхода, и юноша поклялся себе, что этот момент обязательно наступит. Рано или поздно, но он отомстит за нанесенное оскорбление, а сейчас ему нужно придумать, как выбраться из этого змеиного гнезда.       Шумно вдохнув, Рема мысленно сосчитал до десяти, медленно успокаиваясь. Пожар в груди немного поутих, и туман в голове начал постепенно рассеиваться, возвращая ясность мыслям.       Глаза успели немного привыкнуть к темноте, но даже теперь разглядеть брюнету практически ничего не удалось — только четче прорисовавшиеся очертания огромной кровати с балдахином, на которой он пролежал все это время, небольшого столика рядом да приоткрытого окна, сквозь которое пробивался слабый свет звезд. Судя по всему, до рассвета оставалось еще несколько часов, и все во дворце мирно спали.       Рема озадаченно нахмурился. А во дворце ли он вообще?       Вдруг он застыл на месте и резко побледнел, озаренный внезапной догадкой. Не могли же его… Судорожно сглотнув, он заозирался по сторонам, отчаянно пытаясь и страшась найти какие-либо смутно знакомые очертания. Не могли же его вернуть домой, пока он находился без сознания? А если его специально чем-то накачали, чтобы он не проснулся раньше необходимого?       Рема похолодел, лихорадочно размышляя и боясь сдвинуться с места, чувствуя, как от волнения то холодеют, то запотевают ладони, а в горле мгновенно пересохло. Сколько же прошло времени, черт возьми?! Спина так отчаянно болела, словно ее рассекли буквально вчера, но вряд ли бы его оставили истекать кровью и наверняка обработали раны целебной мазью, хотя бы чуть-чуть. Но если раны все также горят огнем, оставалось только два варианта: либо все настолько плохо, либо прошло не так уж и много времени, сутки, может быть, двое, не больше.       Быстренько рассчитав все это, Рема с небывалым облегчением вздохнул. По всему выходило так, что он все еще во дворце халифа, но вот что будет дальше, как только выяснится, что он очнулся, оставалось мрачной тайной. Впрочем, юноша прекрасно помнил, что собирался сделать халиф после его наказания, но он скорее сбежит или вновь окажется привязанным к столбу, чем позволит вернуть себя обратно.       Для него уже не существовало «дороги домой». Как и некогда любимого дома тоже.       Рема осторожно свесил ноги с кровати, закусив губу и морщась от каждого движения, приносившего с собой переплетенную с жаром боль. В детстве ему постоянно говорили, как это важно — держать все свои эмоции под контролем, прятать за маской и боль, и гнев, и неуверенность, и слабость, быть предельно осторожным, особенно при дворе, где всегда найдутся злые языки и охотники сыграть на твоих самых сокровенных чувствах.       И сейчас, стиснув зубы, он терпел. Терпел, как подобает королевскому наследнику, абстрагируясь от боли и лихорадочно размышляя, что же ему, черт возьми, делать дальше.       Ступни коснулись выложенного плиткой пола, и с искусанных губ сорвался вздох облегчения. Приятная прохлада шла вразрез с жаром на спине, принося истинную благодать, и юноша перебрал пальцами ног, сидя почти не шевелясь, привыкая и наслаждаясь. Он совсем расслабился, чувствуя, как боль от ран становится тише. А как только ночной ветер поднялся сильнее, залетая в комнату сквозь раскрытое окно и стелясь по полу, касаясь ног и посылая легкие мурашки по коже, Рема вдруг понял, что полностью обнажен. До этого его внимание было сконцентрировано на спине и воспоминаниях, боль и жар вытеснили все прочие ощущения, а теперь он сполна прочувствовал голой кожей и прохладу сквозняка, и шелк простыней, и собственную незащищенность.       Пальцы машинально смяли простынь, и юноша почувствовал, как краска приливает к щекам. Всю свою жизнь он старался не обнажаться в чьем-либо присутствии, даже рядом с семьей, смущаясь собственной наготы. И теперь мысль о том, что кто-то раздевал его, пока он находился без сознания, приводила в жуткое смятение. Тут же он попытался отогнать навязчивые воспоминания, как стоял полуобнаженный посреди двора, под прицелом десятков пар глаз. Вот только эти рваные картинки вызывали в памяти отнюдь не смущение, а одну только колючую дрожь в паре с глухой, запоздалой яростью.       Рема осторожно поднялся с кровати, прихватывая с собой простынь, и сразу же закутался в нее, словно в плащ. На несколько секунд раны стянуло, поднимать руки, не напрягая мышцы спины, было сложно. Но дорогой шелк приятной волной заскользил по обнаженной коже, немного охлаждая уже привычный жар, и юноша тихонько, с облегчением вздохнул.       Идти оказалось неожиданно тяжело. Все же он довольно долго пролежал без движения, и теперь тело весьма неохотно подчинялось ему. Но двигаться было необходимо, как — неважно, главное — куда. В своем состоянии он все равно никуда далеко не уйдет, но и оставаться на месте Рема тоже не мог.       Подойдя к давно замеченному окну и осторожно выглянув в него, он разочарованно вздохнул: внизу раскинулся сад, а до земли было высоко, этажа три, не меньше. И даже если он найдет из чего, кроме простыней, сплести веревку, то вряд ли осилит такой спуск.       Недовольно поморщившись, юноша развернулся и окинул привыкшим к темноте взглядом комнату, куда его определили. Все это он уже успел разглядеть раньше: и большую кровать с балдахином, и маленький столик рядом, а вот большой кубок на нем и вазу с фруктами, равно как и невысокий узкий комод у дальней стены заметил лишь сейчас. В одной из стен прорисовывались очертания двери, и юноша остановился на них взглядом, а после вернулся к столику. Сейчас, увидев еду, он почувствовал, насколько же сильно проголодался. Не раздумывая ни секунды, не слишком быстрым, но решительным шагом направился прямиком к спасительному столику, а подхватив свой легкий трофей, вместе с вазой устремился к своей следующей цели — комоду, по пути методично уничтожая спелый виноград. Тут же лежали ароматные персики, дольки ананаса, аккуратно почищенные мандарины и немного оливок. Вряд ли все это предназначалось ему, раз он находился без сознания, и Рема обеспокоенно нахмурился. Кто бы то ни был, этот человек приходил к нему и, вероятно, часто, если слуги приносили еду прямо сюда. Возможно ли, что к нему приставили лекаря, чтобы тот следил за его состоянием? Маловероятно, если вспомнить, как к нему отнесся халиф.       От одной только мысли о повелителе юноша гневно скрипнул зубами. Надменный, с издевательски-насмешливым взглядом и властным, привыкшим повелевать и не терпящим возражений тоном, приравнявший его к шлюхе и рабу, такой точно не соизволит позаботиться о беглеце с клеймом бастарда. Равно как и вряд ли халиф собственной персоной посетил его после наказания в его «личных покоях».       Эта мысль странным образом успокоила, и Рема удовлетворенно запустил в рот ломтик сочного мандарина, машинально слизывая с подушечек пальцев сладкий сок.       К еще одному его разочарованию, комод оказался пуст. Всего два длинных ящика, и ни в одном из них не оказалось ничего, что можно было бы использовать в качестве одежды вместо этой простыни. Прохладный шелк ластился к телу и был единственной преградой между ним и внешним миром. В таком подобии одеяния Рема чувствовал себя совсем беззащитным, словно на нем и вовсе ничего не было. Хотелось чего-нибудь посущественнее, а еще лучше с оружием в придачу, но в этой комнате ему ничего из этого точно не получить.       Пробежавшись языком по сладким от сока губам и тихонько вздохнув, жалея, что не было ничего посытнее, юноша поставил пустую вазу на комод и помешкал буквально секунду-другую, прежде чем стянул с себя простынь — только затем, чтобы, изредка морщась от болезненных движений, вновь перекинуть один ее край через плечо. Подобрав правую часть, Рема еще раз перекинул простыню через левое плечо, на этот раз спереди, на манер тоги облачаясь в гладкий шелк, что так приятно скользил по коже и весьма ненавязчиво очерчивал все плавные изгибы стройного тела.       Теперь, завернутому в несколько слоев, ему стало чуточку комфортнее, но не слишком удобно — одной рукой пришлось подобрать ткань, чтобы не запутаться в ней ногами. А еще ото всех этих поворотов и движений особенно сильно заныла потревоженная спина, и юноше оставалось только терпеть, крепко стиснув зубы и изредка морщась.       Он в последний раз оглянулся, мазнув по комнате быстрым взглядом, пока не остановился на распахнутом поднявшимся ветром окне. Там, вдалеке, тонкой полоской на горизонте небо окрасилось из кромешной черноты в темно-синий, постепенно бледнеющий край. Светало. Пройдет совсем немного времени, прежде чем солнце выглянет из-за линии горизонта и взойдет на небосклон, и дворец начнет понемногу просыпаться, лишая принца малейшей возможности сбежать без помех.       Нахмурившись, обдумывая варианты, Рема повернулся спиной к предательски скоро подступавшему утру и бесшумно подобрался к двери. Он приник ухом к холодному дереву, затаив дыхание и внимательно прислушиваясь, но, сколько ни пытался, слышал только собственное колотящееся где-то в горле сердце. От охватившего напряжения ладони вспотели, и юноша спешно вытер их о холодный шелк, мысленно чертыхаясь и раздражаясь от собственного волнения. Глубоко вдохнув и выдохнув, он попытался успокоиться и сконцентрироваться на происходящем по ту сторону двери, на миг представив, что это очередное задание учителя или причуда отца, а не его, возможно, единственный шанс спастись.       Рема даже перестал дышать. Но сколько не прислушивался, он по-прежнему не слышал никаких посторонних звуков, крове шелеста листьев за окном. Словно весь дворец был окутан неприступным сонным маревом, до первых солнечных лучей плотно защищавшим священный монарший сон.       «Если бы так, — мрачно подумал он и осторожно потянул ручку двери на себя, приоткрывая совсем чуть-чуть, чтобы окинуть взглядом коридор. — Может, хотя бы в этот раз мне повезет, и все будут спать до обеда?»       Кошачьи глаза уже давно привыкли к темноте, и теперь Реме не составило особого труда разглядеть, что было за дверью.       Ничего.       Но все же, не желая рисковать, он пока не торопился выходить за пределы комнаты. Чутко прислушавшись, юноша попытался уловить эхо шагов, размеренное дыхание, звон ключей, хоть что-нибудь, что должно было бы его спугнуть и запереть внутри спальни.       Ничего.       «Ну, ладно», — глубоко вдохнув, решил он и еще немного приоткрыл дверь.       К его удивлению, стражи у комнаты не было. Похоже, все были уверены, что он еще долго проваляется без сознания, а коли так, то и сторожить его, бесчувственного, незачем. Или же он, бастард, не был достоин пары здоровых парней по обеим сторонам от двери. А может, про него и вовсе уже забыли? Как бы то ни было, Рема ничего не мог с собой поделать — по губам так и скользила торжествующая ухмылка. Подобная халатность была ему только на руку. Здесь его ничто не держало, и ему не терпелось выбраться на волю. Хоть так, облаченный в простыню и босиком, он готов был исчезнуть из дворца — осталось только найти как.

* * *

      Солнце степенно взбиралось по небосводу, озаряя своими теплыми лучами раскинувшийся на краю пустыни богатый, великолепный город с его прекрасными садами, услаждающими усталый взгляд.       Дворец халифа, словно сотканный из дорогого полотна и украшенный щедрой россыпью драгоценных камней, благоухал атмосферой роскоши и неприступности, маня, сияя в солнечных лучах подобно роскошному бриллианту, своей красотой затмевающему рассыпанный речной жемчуг подле него. И, разбуженный ласковыми лучами нового дня, он постепенно просыпался, наполняя стены бесконечных коридоров эхом голосов, легким топотом шагов и мелодичным звоном.       Рема раздраженно выдохнул, вжимаясь спиной в холодную каменную стену и вот уже с четверть часа прячась в глубокой нише, скрытой от случайных взглядов со стороны главного коридора. Спустившись на этаж ниже, он долгое время плутал по извилистым коридорам, с каждым поворотом раздражаясь все сильнее. В таком хитросплетении просто черт ногу сломит и с ума сойдет! Юноша столько раз сворачивал, поворачивал назад, возвращался, прятался в нишах, подобных этой, от пробегавших в конце коридора слуг и лениво расхаживающей стражи, что напрочь потерялся в пространстве. Голова едва ли не ходила кругом. В какой стороне та незаметная лестница, по которой он спустился со своего этажа? Да кто ж теперь знает!       В любом случае, дороги назад для него уже не существовало. Осталось лишь идти вперед и надеяться, что ему улыбнется удача.       Внимательно прислушавшись, Рема понял, что шаги вдалеке стихли, и выждал еще немного, прежде чем осторожно выглянул из ниши в коридор. Пусто в обе стороны. Все это время он старался придерживаться узких, боковых коридорчиков, где шанс встретить кого-либо стремился к нулю, но каждый из них, рано или поздно, выходил на просторную террасу, где в столь ранний час уже кипела жизнь. Но как оказаться на ней и пройти никем не замеченным, Рема совершенно не представлял.       «Придется действовать по обстоятельствам», — решил он и, вновь оглядевшись по сторонам, выбрался из своего укрытия. Идти босиком по плитам было холодно, но, по крайней мере, совершенно бесшумно, и юноша утешал себя этой мыслью, невольно поджимая пальцы ног и ежась в самодельной шелковой тоге.       Рема добрался до конца коридора и настороженно замер, все это время чутко прислушиваясь к малейшему, даже самому незначительному звуку и готовый в любой момент дать деру к своему последнему убежищу. Каждая минута была на счету, но он не хотел глупо попасться только потому, что поспешил, не выждал, был излишне самонадеянным. Он не мог действовать безрассудно или простодушно надеяться на счастливую случайность — только на себя. Временная фора закончилась, и теперь ценность каждого сделанного шага возросла в несколько раз.       Победа или поражение — третьего не дано.       «Не будь беспечным», — часто наставлял его старший брат. Старательно не обращая внимания на болезненно впившуюся между ребрами иглу, Рема весь подобрался и мысленно ответил ему: «Не буду, Мицу. Больше никогда».       Несколько минут назад все стихло, и с тех пор воцарилась тишина. Кажется, стража ушла в другое крыло дворца, а слуги наконец-то занялись каждый своими делами, перестав сновать туда-сюда и срывать юноше все планы побега. Судорожно вздохнув, Рема осторожно выглянул из-за угла на длинную террасу, манившую своей безлюдностью, и окинул ее цепким взглядом. Неизвестно, через сколько времени на ней вновь появится кто-то из слуг, стражи или, не дай бог, сам халиф, поэтому действовать надо было быстро, и Рема, глубоко вдохнув, не растрачивая драгоценное время попусту, бесшумно прошмыгнул на залитую солнечными лучами террасу.       Держась у самой стены, он осторожно шел вперед, минуя одну закрытую дверь за другой. Чем ближе Рема подбирался к выходу, тем дальше он оказывался от спасительного коридорчика, а вокруг не было ни ответвлений, ни глубоких ниш — никаких возможных укрытий на случай приближения обитателей дворца.       «Пока все тихо», — напряженный, как натянутая тетива, подумал Рема, когда до конца террасы оставалось несколько метров. Плечи немного расслабились, и все внутри радостно затрепетало в предвкушении, что скоро он преодолеет это препятствие и наконец-то вздохнет с облегчением, выпуская из тела накопившийся адреналин.       А потом он услышал шаги.       Застыв на месте, Рема подумал, что ослышался, и это пустившееся вскачь сердце грохочет у него в ушах. Но кто-то определенно шел ему навстречу, и походка неизвестного была твердой, уверенной, в темпе. Еще несколько минут, и незнакомец выйдет на террасу, встречая на своем пути его — бледного, почти не дышавшего, испуганно замершего.       Круто развернувшись, юноша поспешил назад, лихорадочно молясь: только бы успеть. Ладони его вспотели, по спине испуганно скатились капельки пота, и шелк прилип к коже, неприятно скользя по ранам.       Чертыхаясь, Рема ускорил шаг. Он и не думал, что успел отойти так далеко — до заветного коридора оставалось еще с полпути. От волнения в висках застучало, и вдруг все внутри у него испуганно сжалось.       Там, впереди, раздались голоса.       Юноша замер и начал в панике озираться по сторонам, понимая, что до своего надежного укрытия ему уже не успеть.       «Черт, черт, черт!»       Обложенный со всех сторон, он бросил отчаянный взгляд на перила террасы, уже готовый перепрыгнуть вниз, лишь бы не попасться. Но с переломанными ногами его повяжут в считанные минуты и тотчас доставят к халифу, а что будет тогда — несложно представить.       Судорожно облизав вмиг пересохшие губы, Рема огляделся по сторонам, совершенно растерянный, не зная, куда ему бежать и где прятаться. Голоса все приближались, звук шагов отдавался в затылке тревожной барабанной дробью. Он уцепился лихорадочно блестевшим взглядом за несколько дверей, мимо которых уже проходил, и на крыльях отчаяния, перемешавшегося со страхом и надеждой, ринулся к ближайшей из них и изо всех сил рванул на себя.       Заперто.       Рема помчался к следующей.       Безрезультатно.       Чувствуя, как отчаяние стремительно охватывает его с головой, он подбежал к последней комнате, самой дальней, молясь про себя всем богам, прося, сам не зная, о чем, все мысли перемешались, и он едва ли не ударился головой о косяк, затормозив в последний момент, и с силой начал дергать медную ручку.       Поддалась!       Не веря собственной удаче, Рема быстро прошмыгнул внутрь и тут же закрыл за собой дверь. Сердце стучало где-то в висках, грудь ходила ходуном, а скользкие от волнения ладони беспомощно цеплялись за изящную ручку, не собираясь отпускать. Почти не пытаясь восстановить дыхание, юноша прислушался и невольно замер. Обитатели дворца, продолжая мирно беседовать, прошли мимо только-только закрывшейся двери. Затаив дыхание, Рема слушал, как шаги и голоса постепенно стихают, а вскоре на террасе и вовсе воцарилась тишина.       Пронесло.       Устало прислонившись плечом и влажным от пота лбом к двери, юноша едва ли не сполз на пол. Давно он не испытывал столько эмоций разом. Возможно, это было бы забавно: он, наследный принц, вынужден бежать и скрываться, словно какой-то преступник. Да вот только ситуация была совсем не смешная, и столько приливов адреналина за одно утро жутко вымотали его, словно испытывали его хваленые стальные нервы на прочность. Хотелось передохнуть хотя бы чуть-чуть, восстановиться эмоционально, но времени было в обрез, а шансы выбраться из дворца до того, как его хватятся, таяли буквально на глазах.       «Что-нибудь придумаю», — Рема вздохнул и нехотя оторвался от благословенной прохлады двери, оглядываясь по сторонам.       Вокруг царила полутьма, и вскоре юноша понял почему: он находился в маленькой прихожей, отделенной от основных покоев тяжелой портьерой, а сквозь щель проникал слабый утренний свет, узкой дорожной падавший на пол и дверь позади него. Раздумывая недолго, Рема осторожно отвел ткань в сторону и заглянул в комнату.       Та оказалась очень просторной, раза в три больше той, где он совсем недавно очнулся. Сквозь высокие окна проникал солнечный свет, заливая своим теплым светом богато обставленные покои. Юноша обвел внимательным взглядом маленькие аккуратные диванчики, резные столики, устланный дорогим ковром пол, пока не остановился на большой кровати с балдахином. Воздушный, почти прозрачный навес был опущен, и, прищурившись, Рема заметил за ним очертания свернувшегося тела.       «Замечательно», — мрачно подумал он и тяжело вздохнул. Врываться в чьи-либо покои в планах у него не было. Но, пожалуй, стоило воспользоваться выпавшей возможностью и поискать какую-нибудь одежду вместо осточертевшей простыни.       Все также бесшумно юноша переступил порог, опустив портьеру за собой, и обвел комнату цепким, настороженным взглядом. Судя по богатому убранству покоев, здесь наверняка отдельная гардеробная, равно как и ванная комната. И, едва подумав о последней, Рема испустил невольный вздох. Последние недели ему приходилось перебиваться, чем придется, а так хотелось опуститься в небольшой бассейн, понежиться в горячей воде, дать изможденному телу расслабиться…       Тряхнув волосами и прогоняя столь соблазнительные мысли, на которые не было ни времени, ни возможности, юноша обвел покои пристальным взглядом и довольно хмыкнул. Его догадка оказалась верна, и он воистину кошачьей походкой — такой же плавной и бесшумной — направился в противоположный конец комнаты.       За одной из дверей показалась нежно-голубая плитка, а вдалеке — просторный бассейн, и Рема спешно прикрыл дверь, боясь соблазниться, зайти внутрь и окунуться с головой в манившую своей чистотой и прохладой воду, начисто забыв, где он находится, как здесь оказался и что его ждет, если найдут.       Вместо этого юноша открыл вторую дверь и едва не присвистнул, вовремя сдержав порыв. Разнообразие одежды, а особенно цветов, впечатляло, и на секунду Рема усомнился, а сможет ли он найти что-нибудь не слишком приметное для себя.       «Черт с ним, необязательно что-то неприметное, — внезапно подумал он, задумчиво прикасаясь к дорогой, невероятно приятной на ощупь, качественной ткани. — Наверняка у этого обезьяньего короля множество наложников. Может, и мне удастся сойти за одного из них?»       Спешно перебирая одежду, понимая, что времени у него по-прежнему мало, Рема вдруг наткнулся на платье и недоуменно нахмурился. Но в следующий миг складка на лбу разгладилось, а в глазах блеснула идея.       «Может, переодеться девушкой? — вспыхнувшее озарение также быстро угасло, лоб вновь испещрили задумчивые морщинки. — А если обезьяний король вообще не интересуется женщинами? — он задумался ненадолго и помотал головой. — К черту. Пора уже сваливать».       Он схватил первую попавшуюся одежду, выудил с нижней полки мягкие тапочки и прикрыл за собой дверь в гардеробную. Мельком бросив взгляд в сторону кровати, юноша удовлетворенно вздохнул — хозяин покоев все еще крепко спал, что определенно радовало.       Почти что на цыпочках Рема вернулся поближе к входным дверям, остановившись возле одного из мягких диванчиков. Теперь предстояло самое сложное: гладкий шелк успел прилипнуть к вспотевшей от пота коже, повторяя разорванное полотно спины, а некоторые из ран, судя по неприятным ощущениям, вновь раскрылись.       Он снял верхние слои самодельной тоги, и один край простыни извилистой змеей улегся возле его ног. Остался последний, прикипевший к кровоточащим ранам. Осторожно, стиснув зубы, юноша начал аккуратно и не спеша отлеплять от кожи прохладный шелк. Приятного было мало, а времени — еще меньше. Кусочек за кусочком, он обнажал тело, то морщась, то тихонько вздыхая с облегчением, пока ткань не соскользнула на пол бесформенным ворохом.       Стало легче. Тихонько вздохнув, Рема повел плечами, почти не обращая внимания на ноющую боль, и потянулся за отобранной одеждой.       — Может, ты захочешь принять ванную сначала? — раздался позади мелодичный голос, и юноша мгновенно застыл. А незнакомец за его спиной тихонько рассмеялся. — Не бойся, я не буду звать стражу и не обижу тебя, — пауза, веселый смешок, — Рема.       Оливковые глаза удивленно расширились. Подхватив валявшуюся простыню, брюнет вновь прикрылся ею, после чего развернулся, устремив на хозяина покоев подозрительно прищуренный взгляд.       Полупрозрачный полог был отведен в сторону, а на постели лежал удивительной красоты молодой человек, внешне невероятно похожий на девушку. Короткие голубые волосы за ночь растрепались в прекрасно-хаотичном беспорядке, загадочно сощуренные, внимательно смотревшие на него цвета морской волны глаза лукаво блестели, а на тонких, красиво очерченных губах играла легкая улыбка. Весь его вид казался расслабленным, только-только отошедшим ото сна и настроенным довольно дружелюбно.       С каким-то недоумением во взгляде незнакомец посмотрел на его простыню, после чего вдруг хихикнул и с веселыми искорками на дне синих глаз взглянул на нахмурившегося брюнета.       — А я уже все видел, — заговорщицки поведал он и на сверкнувший золотом взгляд только усмехнулся. — Уже давно. Так что можешь не стесняться и переодеваться дальше, хотя я бы посоветовал тебе сначала принять горячую ванну, а после еще раз обработать раны. Они снова начали кровоточить.       «И без тебя знаю», — мысленно огрызнулся Рема, не сводя с молодого человека подозрительного взгляда.       — Ты кто?       А в ответ получил очередной преисполненный весельем смешок.       — Тебе не кажется, что для гостя, вторгшегося в чужие покои, ты выбрал не слишком вежливый тон?       Рема издевательски вскинул бровь, взгляд его наполнился мрачным сарказмом.       — Ладно, ты прав, не совсем гостя, — мелодично рассмеялся незнакомец и слегка наклонил голову на бок, с интересом поглядывая на завернутого в простыню юношу. — Меня зовут Юкимура, — наконец, представился он. — Я обрабатывал твои раны после того, как все произошло.       «Значит, фрукты для него», — внезапно подумал брюнет, тоже внимательно смотря на собеседника. На врача тот похож не был — слишком ухоженный и нежный, он вообще не производил серьезного впечатления, но Рема все равно предпочитал не расслабляться. В тихом омуте…       Видя, что все его слова не получают должного отклика, Юкимура не торопился продолжать разговор. Какое-то время они смотрели друг на друга, не сводя изучающих взглядов, пока фаворит, наконец, не разрушил воцарившуюся тишину, и голос его прозвучал тихо, плавно, успокаивающе:       — Я знаю, что произошло, — начал он, одновременно с тем грациозно поднимаясь с постели и не спеша приближаясь к Реме. Тот продолжал неподвижно стоять, следя за каждым его движением. — И о том, что произошло там, откуда ты родом, и здесь. — Подойдя ближе, он остановился в двух шагах и осторожно, ненавязчиво приподнял брюнета за подбородок, ловя его пристальный взгляд. — И я хочу тебе помочь.       Как Юкимура и ожидал, эти удивительные золотистые глаза в ответ лишь подозрительно сощурились. Он всегда чутко спал и проснулся сразу же, как только под утро внезапно открылась и тут же захлопнулась входная дверь. Единственный, кто мог прийти к нему в столь ранний час, это халиф, но его спонтанные, подобные бы этому визиты были так давно, что фаворит мгновенно отмел свою догадку в сторону.       А потом он увидел его, и глаза его удивленно расширились. Тот самый бронзовый брюнет, он был здесь. Напряженный, изможденный, завернутый в шелковую простыню, податливая ткань которой покорно повторяла все плавные изгибы стройного тела, почти не оставляя простора фантазии. Не составило большого труда догадаться, почему юноша выбрался из своей спальни, но как он оказался именно здесь, сейчас? Как бы то ни было, Юкимура был благодарен судьбе за это счастливое совпадение.       — Почему? — прямо спросил Рема, пристально смотря на него.       Тот ответил не сразу, увлеченный золотистым блеском упрямых глаз. Кто бы мог подумать, что у бастарда окажется такой цвет! Юкимура знал, как халиф любит все самое лучшее, необычное и красивое, но особенно сильно — золото. Неудивительно, что мальчишка пригляделся ему с самого начала, еще до того, как тот показал свой характер и этим привлек к себе куда более пристальное внимание повелителя.       — Просто хочу помочь тебе, — с лукавой улыбкой ответил он и небрежно пожал плечами. — И не хочу, чтобы господин снова оказался в выигрыше. А насколько мне известно, он уже отправил в восточные земли гонца, чтобы тот сообщил о твоем пребывании здесь. — Рема побледнел, глаза его недоверчиво, с промелькнувшим на дне тщательно скрываемым испугом, расширились, а Юкимура безжалостно продолжил мелодичным, будничным тоном: — Гонец уехал позавчера, на следующий день после твоего наказания, и завтра уже должен быть на месте. Когда за тобой приедут, уверен, ты и сам в состоянии подсчитать.       Рема представлял, и у него все внутри предательски сжалось. Не пройдет и недели, как за ним примчится конвой, для того чтобы вернуть обратно в кандалах — для согревания королевской постели или на виселицу, все равно. Время его стремительно сокращалось.       Чуть прищурив глаза, Юкимура довольно наблюдал за сменяющимся выражением оливковых глаз. Тень испуга на дне растаяла так же быстро, как и появилась, не оставив после себя и следа, а на ее место пришел осторожный, подозрительный расчет, быстро анализировавший плачевную ситуацию.       «Еще такой ребенок, — с тщательно скрываемым умилением наблюдал за ним фаворит, пряча улыбку, — но смышленый. И слишком много переживший в свои шестнадцать лет».       Наконец, приняв решение, Рема поднял на него мрачный, пристальный взгляд.       — Хорошо.       — Отлично, — миловидно улыбнулся Юкимура. — Я помогу тебе выбраться из дворца, но сначала ты должен принять горячую ванну, поесть и набраться сил, а я обработаю твои раны. Иначе это никуда не годится.