Путешествие в прошлое

Пришёл в себя Гилберт лишь тогда, когда переступил порог своего дома. Из головы всё не шёл призрачный силуэт, приближающийся к нему, а его светящиеся глаза казались Гилберту до невозможности знакомыми. Он буквально видел в них безумные огоньки, пляшущие в ряд. Людвиг крутился вокруг брата, снимая с него всю одежду и укладывая в кровать. Он всё больше беспокоился о состоянии брата после того, как тот нашёл в своих старых вещах необычную тетрадь. Когда Гилберт, наконец, уснул, Людвиг, скрипя зубами от угрызения совести, стащил из сумки брата ту самую тетрадь, чтобы узнать всю правду. Слабое пламя, пляшущее в камине, мягко согревало Людвига. Устроившись поудобнее в кресле, он открыл тетрадь на месте, где была прикреплена закладка, и начал читать, не решаясь открыть самое начало. Лучше знать то, что будет дальше, чтобы суметь предотвратить неприятных последствий, подумал Людвиг, надевая очки.

***

Гилберт скучающе смотрел в окно, наблюдая, как маленькие капли дождя медленно стекают по стеклу. Погода постепенно, день за днём, начинала портиться. Сквозь тучи, что затянули небо, слабо проглядывало солнце, и парень был несказанно рад этому. Он любил такую погоду, и сам не мог объяснить почему. Просто так он чувствовал себя лучше. Дверь его комнаты с тихим скрипом отворилась, и на пороге показался Торис. Гилберт не обратил на литовца никакого внимания, продолжая наблюдать за прозрачными дождевыми каплями. — Здравствуй, — прокашлявшись, поздоровался Торис, — я, надеюсь, не отвлекаю тебя от важных дел? Гилберт лениво потянулся и посмотрел на парня, стоящего на пороге его комнаты. Удивившись такому неожиданному визиту, он, вопреки собственным ожиданиям, пригласил литовца пройти в комнату, соглашаясь выслушать его. — Я уверен, что лишь ты мне можешь помочь в сложившейся ситуации, — начал объяснять Литва, садясь на стул, предоставленный гостеприимным Гилбертом. — Понимаешь, я хочу порадовать одну девушку, и сделать ей какой-нибудь подарок, который намекнёт о моих чувствах. — Почему ты пришёл именно ко мне? — прусс непонимающе уставился на литовца. — Ну, а к кому ещё? Латвия никогда ни с кем не был, у него спрашивать бесполезно, он словно ребёнок. Эстония, — парень задумался, — наблюдая за тем, как он пытается обратить на себя внимание Анны… — Понял-понял, не объясняй. Так, кто эта несчастная, сердце которой ты решил завоевать? Литва стыдливо опустил взгляд, решая, что разглядывать узор на ковре намного интереснее. Он теребил в руках край рубашки, не решаясь произнести её имя. Чувствуя на себе взгляд пугающих красных глаз, Торис поёжился, но всё же решил, что, раз обратиться ему больше не к кому, он должен открыться Гилберту. — Ну, она тоже страна, — он решил начать с малого. — У неё длинные светлые волосы, пахнущие чем-то горьким, но невероятно притягательным. Иногда она бывает слишком грубой и резкой в словах, но внутри она ранима, а если дело касается семьи, то более любящего человека нельзя будет сыскать на всём белом свете. — Так, стоп, — Гилберт слегка насторожился, когда литовец, сам того не замечая, начал активно жестикулировать, описывая свою пассию, — не нужно так подробно. Назови её имя, и я скажу тебе, что нужно делать. — Наташа, — тихо-тихо, почти шёпотом сказал Торис. Со стороны Байльшмидта послышался приглушённый смешок. В комнате повисло молчание, с огромной силой давящее на мысли прусса. До него ещё не до конца дошёл смысл всех слов литовца, поэтому все мысли его находились в беспорядке. Перед глазами застыл образ младшей из сестёр, и Гилберт, вспомнив взгляд её холодных синих глаз, замотал головой, отказываясь помогать Торису. — Но ты же согласился помочь! — не желал сдаваться он, требуя от парня невозможного. — А я помогаю тебе, Торис. Не делай ничего, эта дама съест тебя и даже не заметит этого! Подари ей какую-нибудь безделушку и всё, здоровее будешь. — Трус! В воздухе, казалось, застыло эхо. Гилберт резко остановился, пытаясь собрать все мысли в кучу. Внутри всё кипело от возмущения. Как это так его, Великого, назвали трусом! Он одарил литовца злобным взглядом, но всё же согласился помочь. Байльшмидт действительно не знал, что ему нужно делать. Если он когда-то и умел расположить к себе девушку, то сейчас он совершенно ничего не помнил. Он долго ходил по комнате, вспоминая моменты, когда Италия начинал флиртовать с девушками. Начать решили, как обычно, с малого — с цветов. — У Германии есть традиция дарить красные розы тем… — Нет! — Торис испуганно выпучил глаза. — Она не любит розы, просто ненавидит! Один раз я принёс ей букет, а она отхлестала меня им по лицу. Я ещё долго ходил с этими красными полосами от шипов. Гилберт не знал, что ответить. Он, конечно, ожидал подобного рассказа, но теперь мыслей вообще никаких не было. Всё, что он дарил странам раньше, сейчас было бы просто бесполезно, а, если подарить это Наташе — опасно.

***

Не без труда открыв глаза, Гилберт приподнялся на локте и огляделся вокруг. Он находился в собственной комнате, но ничего не помнил о том, как оказался здесь. Голова, казалось, раскалывалась на части, причиняя её владельцу невыносимую боль. Он поднялся с кровати и потянулся. По телу пробежались мурашки, и парень улыбнулся, чувствуя прилив сил. Вдруг послышался чей-то приглушённые голос, доносившийся откуда-то снизу, возможно, из гостиной. И Гилберт, ведомый любопытством, двинулся вниз, чтобы узнать, о чём там говорят. В гостиной комнате, прямо у камина, сидел Людвиг и читал тетрадь, при этом что-то комментируя. Прусс, быстро сообразив, приблизился к брату и вырвал из его рук своё сокровище. Весь кипя от возмущения, он грозно уставился на брата, желая услышать объяснения. — Гилберт, — словно понимая, чего от него ждут, начал оправдываться Людвиг, — ты изменился с тех пор, как нашёл эту злосчастную тетрадь в своих старых вещах. Я, как твой брат, должен следить за тобой и делать всё, чтобы тебе хорошо жилось. Но эта тетрадь… — С ней я сам могу разобраться, — сквозь зубы прошипел Гилберт, упираясь брату в плечо. — Не нужно за мной следить, я жил сотни лет, и ещё столько же проживу, понятно? Людвиг слегка наклонил голову и прикрыл глаза, как всегда делал перед тем, как сообщить какую-нибудь неприятную новость. Старший сразу это понял, поэтому и отстранился, чтобы не видеть взгляда брата, когда тот, наконец, решиться сказать всё, что задумал. — Я принял решение, что тебе не стоит ехать на эту Олимпиаду. Ты, как и во все прошлые разы, останешься дома. Его голос звучал так спокойно и уверенно, и казалось, что он абсолютно уверен в правильности собственного решения. Возможно, так оно и было. Он не смотрел на своего брата, понимая, что тот сейчас просто не в себе от злости и возмущения. Но почему-то молчит. Вбежав по лестнице, Гилберт скрылся в комнате, захлопнув за собой дверь. Послышались глухие удары и громкое ворчание, но вскоре стихли, сменившись тишиной. Людвиг, хоть и испытывал чувство вины, понимал, что пытается помочь брату, хотя тот и сопротивляется. Он ещё долго сидел в гостиной, размышляя над записями, которые ему удалось прочитать. Перед ним открылся совершенно новый Гилберт, и теперь он, как никогда, хотел понять его душу. И защитить.

***

Торис ворвался в комнату, словно ураган, опрокидывая всё на своём пути. Запыхавшийся и совершенно красный от долгого бега, он тяжело опустился на край кровати Гилберта и, закрыв лицо руками, заплакал. — Ничего. Я совершенно ничего не нашёл. Обошёл буквально всю Москву, и не нашёл ничего подходящего. — Ну, тогда придётся тебе довольствоваться тем, что она не обращает на тебя внимания. Торис обиженно надул губы, и Гилберт отметил, что он очень похож на ребёнка, которому не досталась желанная игрушка. Хоть он совсем и не молодая страна, ему только учиться и учиться, думал Гилберт, попутно соображая, что можно сделать. Уж очень его заинтересовала сложившаяся ситуация. — Сделай что-нибудь своими руками, — предложил Гилберт. — У вас же говорят, что главное не подарок, а внимание. Вот и сделай что-нибудь сам, уделив тем самым ей внимание. Литовец, приняв новую идею, покинул тесную комнату. Прусс вздохнул с облегчением, загадывая заранее, что всё должно получиться. Шумного праздника решили не устраивать, а ограничиться лишь чаепитием. Торис весь день крутился на кухне, пытаясь испечь пирог, но лишь переводил продукты зря. Оля, вовремя поспешившая ему на помощь, привела всё в приемлемый вид, и на столе перед странами стоял уже большой красивый пирог с различными рисунками. Наташа сидела во главе стола, где обычно сидела Анна, и внимательным взглядом разглядывала всех, лишь изредка останавливаясь на ком-нибудь, чтобы получше разглядеть элемент одежды, который смог её заинтересовать. Так у Гилберта она, не отрываясь, разглядывала чёрный крест, висящий у него на шее. — А где Аня? — когда все сели за стол, спросил Эстония. И правда, Гилберт и не заметил её отсутствия. — Она в своём кабинете, — объяснила всем Оля, накладывая Наташе пирог, испечённый, как она сказала, Торисом, — но сказала, что скоро присоединится к нам. Литва, решая первым поздравить Наташу, преподнёс ей небольшой букет лилий. Их сладкий аромат мигом заполнил всю столовую. Наташа заулыбалась, принимая цветы, и обняла литовца, благодаря за подарок. Торис буквально засветился от радости в объятиях девушки. Гилберту быстро наскучило общество стран, но он всё ждал, когда вернётся Анна. С ней бы он нашёл о чём поговорить. А застолье всё продолжалось, и было понятно, что все ещё не скоро собираются расходиться, а значит, что и Гилберт тоже должен сидеть с ними. Но он не привык к таким сборищам, поэтому, когда страны начали танцевать, поспешил скрыться из виду. Ноги сами привели его к кабинету Брагинской. Он медленно занёс руку, чтобы постучаться, но тут послышались приглушённые голоса. Он решил подслушать разговор. Говорили они тихо, поэтому разобрать их речь было практически невозможно, но, когда Гилберт собирался уже уйти в свою комнату, он услышал хлопок, а за ним и стон. Он в замешательстве застыл на месте, не решаясь постучаться. Но снова послышался звук удара, и было понятно, что бьёт вовсе не Анна, а её. — Аня! — Гилберт долбил по двери, попутно пытаясь представить, кто же мог осмелиться ударить страну. Точно не обычный человек. — Аня, у тебя всё в порядке? — Всё в порядке, — послышался её дрожащий голос за дверью, — уходи. Он не стал спорить, но всё же понимал, что за дверью творится что-то неладное. Почему-то его беспокоило всё это, или, возможно, он просто боялся за Россию. Но почему? Гилберт и сам не мог ответить на этот вопрос. Он притаился за углом, выжидая момента, когда этот человек, наконец, выйдет из кабинета Анны, но время шло, и кабинет никто не покидал. Гилберт собирался было уйти, когда дверь тихо отворилась, и в тёмный коридор вышел Сталин. Он, казалось, был спокоен, но тяжело дышал, словно от долгого бега. Даже не заходя к остальным странам, он вышел из дома. Прусс решился зайти в кабинет. У окна, в тёмном длинном платье, стояла Брагинская. Она взглядом провожала чёрную машину, выезжающую из двора дома, и Гилберт чувствовал холод, которым веяло от девушки, и которым, казалось, была пропитана каждая вещь в этой комнате. Мягко прикрыв за собой дверь, парень подошёл ближе. — И часто он бьёт тебя? — Он с сочувствием посмотрел на Анну, и попытался стереть кровь с её губы, но она отстранилась, не желая, чтобы ей помогали. — Не твоё дело, — холодно ответила она. — Как он вообще может бить тебя? — не унимался Гилберт. — Он всего лишь человек, который скоро умрёт, и должен проявлять к тебе уважение. Ты должна показать ему, что ты главнее его. — Я не жалуюсь, потому что меня всё устраивает. С его помощью я выиграла войну, и даже после войны становлюсь сильнее. И он может делать со мной всё, что пожелает нужным. А главное — он не подкладывает меня под другие наглые страны, ставя свои интересы выше интересов страны, которой он правит. Она быстро покинула душный кабинет, оставляя Гилберта наедине с самим собой. Чертыхнувшись, он опустился в мягкое кресло Брагинской, всё ещё осмысливая её слова. Ему было интересно, почему она постоянно вспоминает об «этом непутёвом монархе», который обожал Пруссию и его правителя. Ведь были и хуже него монархи, и бестолковее, но почему-то… Может, думал Гилберт, он просто унизил её больше остальных? Ведь он и правда, пытаясь угодить Пруссии, выполнял любой его каприз, даже если Гилберт и не желал этого. Анна всё ещё помнила и злилась. Но было не понятно на кого она злилась. На Петра, который всячески пытался подложить девушку под Гилберта, запирая их в одной комнате, или на прусса, который однажды не сдержался, воспользовавшись данной ему возможностью? На праздник он решил не возвращаться, а просто ушёл в свою комнату. Музыка стихла ближе к ночи, но страны продолжали сидеть все вместе. И только под утро разошлись по своим комнатам, чтобы выспаться перед работой.