Глава 11: Построим снеговика?
23 апреля 2014 г., 18:02
Мягкие снежные хлопья плавно опускались на промёрзшую землю. Вечерами, когда все собирались в одной комнате, в доме становилось особенно холодно, и даже тёплый свитер порой не спасал Гилберта, который всегда предпочитал оставаться подальше от стран Союза. Но он не единственный, кто вечерами оставался наедине с самим собой, предпочитая копаться в многочисленных и часто ненужных документах вместо того, чтобы общаться с остальными. И не то, чтобы она не хотела общаться, просто одной ей, как она часто утверждала, было легче справиться со всем. Но все прекрасно понимали, что она просто не хочет показывать свою усталость и частые недомогания. Даже для них она должна была оставаться сильной.
Гилберт стоял у окна, приложившись лбом к холодному стеклу, на котором мороз уже понемногу начинал вырисовывать свои затейливые узоры. Взгляд его был устремлён в темноту, царящую снаружи, в которой он что-то отчаянно старался разглядеть, но всё было безрезультатно. В окне он видел лишь собственное отражение, которое не позволяло ему заглянуть дальше.
— Уже довольно поздно, — заметил он, отходя от окна, — почему не идёшь спать?
Он подошел к широкому столу, за которым сидела Анна, и через плечо заглянул в её бумаги. Она, словно почувствовав это, прикрыла их руками. Тогда он наклонился вперёд и упёрся обеими руками о край стола, девушка резко обернулась и замерла, встречаясь с Гилбертом взглядом. Его глаза казались тёмными, почти чёрными, в полумраке комнаты, но от этого выглядели ещё более пугающими. Их лица находились слишком близко, и Анна слышала, нет, чувствовала его неровное дыхание.
— Ты мешаешь мне работать, ты знаешь об этом? — почти прошептала она, и тут же поспешила отвернуться чувствуя, как пылают её щёки.
Гилберт улыбнулся и провёл рукой по её длинным волосам, от чего по спине девушки пробежались приятные мурашки. Она закрыла глаза, наслаждаясь его медленными поглаживаниями.
— И всё же, — настаивал он, — не пора ли тебе идти спать, Анна? Утром разберёшься в своих бумажках.
— Я не хочу спать, — пытаясь подавить зевоту, сказала она и поняла, что с трудом может открыть глаза. — Не хочу спать! — она тряхнула головой, пытаясь прогнать сон.
Гилберт тяжело вздохнул, опускаясь на небольшой мягкий диван, стоящий недалеко от стола, за которым сидела девушка. Его и самого уже, признаться честно, немного клонило в сон, но он не желал уходить, пока Анна всё ещё корпела над бумагами, которые вполне можно было бы и забыть, и никто бы о них не вспомнил. Но она была неумолима.
Диван был слегка прохудившимся, но от того не становился менее мягким и удобным, и, расслабившись, Гилберт стал замечать, что уже совсем не может себя контролировать. Веки невольно тяжелели, и открыть глаза вновь становилось очень трудно. Он приложил голову на подлокотник дивана и тут же почувствовал невероятную лёгкость во всём теле. Всё погрузилось в тишину, и только где-то отдалённо ещё был слышен лёгкий шелест бумаги.
Пробуждение, сопровождаемое резким звуком разбившего стекла, пришло неожиданно, заставляя Гилберта буквально соскочить с дивана. Он замер в центре комнаты, озираясь по сторонам, а морозный ветер, залетающий сквозь разбитое окно, заставлял кожу покрыться тысячью мурашками.
Прусс приблизился к окну, и в самый последний момент успел заметить стремительно удаляющуюся девочку в тёмно-коричневой фуфайке. Она быстро скрылась за небольшим снежным сугробом и аккуратно, чтобы её не заметили, выглядывала из-за него. Конечно же, он заметил её, но делать ничего не стал. Пусть Анна сама разбирается с ней, подумал он и поспешил покинуть промёрзший кабинет.
На шум явилась Наташа. Она с неодобрением глянула на Гилберта, когда он выходил из кабинета, но ничего не сказала, только презрительно фыркнула, проходя мимо. Открыв дверь, она громко ахнула, и тут же поспешила наружу, чтобы проучить несносных детей, но Анна, подоспевшая вовремя, решила взять это на себя.
— Ты что, оставила меня на ночь в кабинете? — спросил он, когда Россия подошла к нему, чтобы пожелать доброго утра.
— Ну, просто ты так крепко спал, что мне не хотелось будить тебя, — она взяла парня под руку и повела прочь от кабинета, где их могла услышать Наташа, решившаяся убрать осколки. — Ты видел, кто разбил окно?
— Маленькая девочка. Я только успел заметить, как она прячется за небольшим снежным сугробом.
Анна засмеялась, словно сказанное Гилбертом было действительно смешным, отчего он пришёл в лёгкое смятение. Да, он точно никогда не сможет понять, что творится у неё в голове, подумал тот.
— Ладно, — Анна сняла с вешалки своё бежевое пальто и надела его, а вокруг шеи повязала серый шерстяной шарф, — пойду поговорю с этой девочкой, а то волнуется теперь, наверное. Нужно успокоить.
— Она разбила тебе окно, а ты её успокаивать ещё собралась? — прусс в недоумении уставился на неё. — А меня ты успокоить не хочешь? Я ведь спал, и мой сон самым наглым образом был прерван!
— Ой, да ладно тебе, Гилберт, — Анна надела на голову шапку с длинными ушами, скрывающими часть её лица, — не прибедняйся. Если хочешь, можешь пойти со мной и тогда получишь свою порцию утешений.
Анна стояла, с головы до ног закутавшись в тёплую одежду, и ожидала ответа от Гилберта. Он с минуту неуверенно потоптался на месте, но затем быстро снял с вешалки своё чёрное потрёпанное пальто, которое наотрез отказывался поменять, как бы его не уговаривали, и быстро надел его. Затем обул валенки, подаренные ему Украиной, и сообщил, что готов идти за своей порцией утешений.
— А шапку? — девушка остановила его, когда он уже собирался открыть дверь.
— Она мне не нужна, там ведь не сильно холодно, — он нажал указательным пальцем на кончик носа Анны и улыбнулся, — пойдём уже.
— Нет, стой! — Она потянулась к верхней полке и достала оттуда чёрный шерстяной шарф, который сама когда-то носила. — Вот, — она повязала его ему на голову, — а то простудишься ещё. А лечить я тебя не собираюсь.
— Ты издеваешься? — Гилберт попытался снять шарф, за что и получил по рукам. — Да кто так одевается вообще? Франция бы сознание потерял, увидев это.
— Не смей снимать шарф, — она снова шлёпнула его по рукам.
Гилберт недовольно рыкнул, но сопротивляться не стал. Они вышли наружу, и в лицо тут же ударил ледяной ветер, заставляя парня мысленно поблагодарить Анну за шарф. На улице, даже несмотря на то, что шёл только ноябрь, было очень холодно, что вообще-то не особо удивляло Гилберта.
Они вышли на заснеженную дорогу , пытаясь отыскать девочку. Но её нигде не было. Может, подумалось Гилберту, она уже давно убежала домой. Не будет же она сидеть на таком морозе. Но неожиданно за небольшим сугробом показалась чья-то голова, и он уверенным шагом направился туда.
За сугробом сидела маленькая девочка в тёмно-коричневой фуфайке, а из-под светлой шапочки торчали русые волосы. Завидев Гилберта, она, испугавшись чего-то, вжалась в снег, и на глазах появились слёзы. Прусс взял девочку за руку и вывел на дорогу, где стояла Анна.
— Привет, — ласково улыбаясь, Брагинская наклонилась к девочке и слегка обняла её за плечи. — Как тебя зовут?
— Катя, — неуверенно ответила девочка, смотря то на Анну, то на Гилберта. Второй явно пугал её всем своим видом. — Вы пришли ругать меня, да?
— Нет, что ты! — Брагинская взяла девочку за руку и тут же замерла, смотря в её голубые глаза.
Улыбка не спадала с лица девушки, она обнимала девочку, словно родную, и ни на секунду не выпускала её руку. Гилберт с интересом наблюдал за ними со стороны, пытаясь понять, почему она так ведёт себя с этим ребёнком. Он бы точно не стал нежиться и отругал непоседливое дитя. Но всё же было в этом что-то тёплое и светлое. И Гилберту на мгновение показалось, что Анна в любую секунду готова расплакаться, глядя в стеклянные глаза маленькой девочки.
— А хочешь мы поиграем с тобой? — предложила Россия, и девочка, улыбнувшись, согласно закивала. — Во что хочешь сыграть?
— А давайте снеговика построим?
— Снеговика? Конечно построим! Где ты хочешь, чтобы он стоял?
Девочка потянула Анну за руку, ведя её к небольшому сугробу, за которым пряталась недавно. Её шаги были короткими и неуклюжими, словно она совсем недавно научилась ходить. И Гилберт тихо посмеивался над её тонким голоском, когда она рассказывала, какого снеговика хочет, чтобы они построили.
Они быстро слепили большой снежный ком, который должен был стать основанием для снеговика, и установили его на верхушке сугроба. Водя по нему руками, они старались предать ему ровную округлую форму, но тут девочка остановилась и обернулась, встречаясь взглядом с Гилбертом. Она медленно приблизилась к Анне и что-то прошептала ей на ухо, а затем снова посмотрела на парня.
— Юная леди желает, чтобы вы присоединились к нам, — сказала Брагинская, поворачиваясь к нему. — Вы же не откажите нам, правда?
— Прошу меня простить, но я совсем не умею строить снеговиков и боюсь разрушить вашу конструкцию.
— А мы тебя научим! — девочка подбежала к Гилберту и потянула его за руку. — Научим, правда?
— Правда-правда! — девушка улыбнулась, устанавливая второй снежный ком, только чуть меньших размеров.
Гилберт сел на холодный снег рядом с Анной и начал обтирать ком руками, придавая ему, как и первому, ровную округлую форму. Он изредка поглядывал на девушку, и каждый раз встречался с ней взглядом, но она каждый раз спешила отвернуться. Её щёки от холода стали совсем красными, а ресницы и шарф покрылись лёгким инеем.
— Я сбегаю за палочками! Снеговику нужны руки! — крикнула девочка и сорвалась с места.
Анна проводила её обеспокоенным взглядом, и Гилберт успел заметить, как резко она переменилась в лице. Она беспокоилась о Катюше, хотя та была обычным человеком, которого, как и всех остальных людей, рано или поздно заберёт смерть. Но почему же тогда она так беспокоится о ней?
— Я знаю о чём ты думаешь, — сказала она, устанавливая голову снеговика, — и я отвечу тебе. Она — часть меня, часть моего народа. Я просто не могу иначе. И не хочу. Она ребёнок, потерявший обоих родителей на войне, и вынуждена жить со старой больной бабушкой. Ей и без того тяжело. — Анна улыбнулась, когда увидела возвращающуюся девочку. — Стекло мы заменим, это не страшно, а вот её слезы — это то, чего я действительно боюсь.
Девочка подбежала к снеговику и вставила ему палки-руки по бокам, и нарисовала на лице улыбку. Её глаза блестели от радости, а на светлом личике сияла улыбка. Россия похлопала в ладоши, когда снеговик был достроен, и снова обняла девочку. Почувствовав, как тонкие ручки обвивают её шею, Анна улыбнулась, но Гилберт успел заметить слёзы в её глазах. Она уткнулась в плечо девочке и тихо заплакала.
— Почему ты плачешь? — девочка испуганно посмотрела на Анну, но та лишь слегка покачала головой. — Почему твоя жена плачет? — спросила она у Гилберта.
Байльшмидт, не зная что сказать, молча смотрел в яркие голубые глаза девочки и слабо улыбался. Он уже почти не чувствовал пальцев на руках, и нос уже начинало покалывать. Он наклонился к девушке и, вытерев её слёзы, помог ей подняться. Девочка с восхищением наблюдала за его плавными и уверенными движениями, в то время как Анна, наоборот, была очень удивлена. Тут послышался старушечий голос, зовущий девочку по имени. Она резко встрепенулась и, попрощавшись, убежала на зов бабушки.
Анна, словно заворожённая, смотрела в глаза Гилберта, словно старалась разглядеть в них что-то важное. Её взгляд был полон непонимания и смятения, а ещё холода, который, вырвавшись однажды наружу, сможет заморозить весь мир.
— Это ты из-за неё расплакалась, словно дитя малое? — спросил, наконец, Гилберт.
— Ты видел её глаза? — дрожащим голосом ответила Анна, ещё больше прижимаясь к обнимающему её Гилберту. — Она страдает без своей семьи. И я почувствовала её боль, когда она обняла меня.
— Раз ты так любишь своих людей, почему позволяешь Сталину проводить такие жёсткие репрессии?
Анна резко отстранилась, и Гилберт почувствовал холод, оставшийся после неё.
— Я этого не хочу. Сталин думает, что я должна научить людей бояться меня, чтобы у них и в мыслях не было того, что они однажды смогут предать меня. Но я считаю иначе, за это он меня и…
Она резко замолчала, закрывая рот рукой, словно зашла в своих словах слишком далеко, и была вынуждена прекратить говорить.
— За это он тебя и бил тогда, верно? — Гилберт был уверен, что прав. Иначе и быть не может. Анна почти раскрылась перед ним, но что-то заставило её замолчать.
— Нет-нет! — та замотала головой. — Я совсем не это хотела сказать…
— А что? — Нахмурился Гилберт. — Кто ещё из дома знает, что Сталин бьёт тебя? — Россия опустила голову и закрыла глаза. — Что, никто? Почему ты не сказала, например, сёстрам? Анна, это же серьёзно! — он схватил её за плечи и начал трясти, словно тряпичную куклу.
— Гилберт, — его имя, произнесённое дрожащим голосом, заставило его замереть, — я не хочу, чтобы они знали. Пообещай мне, что не скажешь им. Пообещай!
Прусс отвернулся, не желая даже слушать её. Он обязательно скажет, если не Оле, так Наташе уж точно. Они обязаны знать, ведь это их общие проблемы, как никак.
— Пообещай, что не скажешь им, пожалуйста.
Она крепко обняла Гилберта, уткнувшись носом в его плечо, и он почувствовал, как она дрожит. По телу разлилось слабо ощутимое, но от того не менее приятное тепло, и он провёл рукой по ровной спине, нащупывая сквозь светлое пальто плавные изгибы тела Брагинской. Он слегка отстранился и заглянул в её глаза, замечая в них слёзы. Затем быстро наклонился и дотронулся губами до её щеки, оставляя на гладкой холодной коже влажный след от поцелуя.
— Хорошо, я обещаю, что ничего не скажу им, жена, — он слабо улыбнулся, замечая, как дернулись уголки её губ.
— Чего? — она отстранилась, убирая с глаз слёзы. — Какая я тебе жена, Гилберт?
— А вот тут уже не ко мне вопросы, — он взял Анну под руку и повёл к дому. Холод медленно овладевал его телом, лишая его всякой чувствительности, и было просто необходимо вернуться в тёплый дом.
