Глава 12: Старая фотография
5 мая 2014 г., 12:13
Зимой Гилберту в доме Союза было особенно скучно: страны ходили на лыжи, катались на коньках по поверхности замёрзшего водоёма или просто играли во дворе, но его это, мягко говоря, не интересовало. Он вообще лишний раз старался не выходить из дома. Холод, пробирающий до самых костей, нагонял на него тоску, а ещё и раздражал. Но больше него раздражали только страны, которым этот холод, кажется, приходился по душе, и они постоянно пытались вывести Гилберта на улицу. Но вскоре всё изменилось.
За неделю до Нового года настроение стран резко переменилось. Они больше времени стали проводить в доме, что-то тихо обсуждая между собой. Но странно было вовсе не это, а то, что в их обсуждениях никакого участия не принимала Анна.
Вечерами она, по обычаю, сидела в кабинете, читая книгу или разбирая очередные документы, пришедшие из Кремля.
В очередное морозное утро Гилберт сидел в гостиной у камина и читал роман Толстого, который ему настоятельно рекомендовала Анна. Роман, конечно, казался ему слишком скучным, но почему-то хотелось знать, что с героями будет дальше. Тем более, что в книге немало военных действий — это не могло не радовать, привыкшего к вечной войне, прусса. Но тут в гостиную, немного приоткрыв дверь, заглянул Торис. Убедившись, что Гилберт сидит один, парень зашёл в комнату и сел на диван. Следом зашла Наташа и прикрыла за собой дверь.
— Ты должен помочь нам в одном очень важном деле! – отрапортовал Торис после долгого молчания.
— С чего бы вдруг?
Не было совершенно никакого желания участвовать в их тайном и, несомненно, глупом заговоре. Да и что-то подсказывало, что не слишком хорошими последствиями для него это всё обернётся.
— Ну пожалуйста, — протянула Наташа, медленно подступая к Гилберту, — чего тебе стоит немного помочь своим друзьям? — она ласково улыбнулась. — Тем более, что кроме тебя с этой задачей никто не справится. Только ты!
Конечно, он любил комплименты, но, произнесённые Наташей, они вызывали лишь подозрение. Но, несмотря на все сомнения, ему пришлось согласиться, так как уже понял, что дальше точно последовала бы грубая сила.
Всё, как оказалось, было очень просто: нужно было увести Анну из дома до утра тридцать первого декабря. Конечно, ничего сложного. Ему выдали ключи от московской квартиры, куда он должен был доставить Брагинскую до следующего утра, и указали адрес. Оставалось только упросить девушку поехать с ним.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, Гилберт зашёл в тёмный кабинет, где сидела Анна, и быстро, без единой запинки, обрисовал ей всю ситуацию. Ему пришлось придумать легенду о прорвавшей трубе в квартире, куда ей срочно нужно явиться, и, так как никто из стран не может ей составить компанию, Гилберту придётся поехать вместо них. Она, хоть и нехотя, но всё же согласилась поехать в город.
— И долго они тебя упрашивали? — спросила она после двухчасового молчания, за которое они успели доехать до города.
— Не понял…
— Да ладно, Гилберт, — она улыбнулась, поворачивая ключ в замочной скважине, — я знаю, что нет здесь никакого потопа.
— А зачем тогда поехала? — переступая порог небольшой квартиры и закрывая за собой дверь, спросил Гилберт.
— Ну, не портить же им все планы, — она быстро разулась, сняла с себя бежевое пальто и повесила его в шкаф. — Ещё до войны они каждое тридцатое декабря делали вид, что забыли о моём дне рождения, а потом ещё и делали так, чтобы я уехала из дома. Каждый раз, возвращаясь домой утром тридцать первого, я обнаруживала много-много подсолнухов и большой пирог с поздравлением.
Анна направилась на кухню, где поставила кипятиться воду к чаю. Затем взяла сумку из рук Гилберта, который всё ещё стоял у порога, и снова вернулась на кухню, чтобы разложить содержимое сумки по полочкам.
— Почему они не могут просто поздравить тебя, без всех этих заморочек? А где они в это время берут подсолнухи? — спросил он, разувшись и пройдя в квартиру.
— Поверь, я и сама хочу знать! — она выключила плиту, когда вода в чайнике закипела, и поставила на стол две кружки. — Проходи быстрее, замёрз ведь в дороге. Сейчас чая горячего выпьешь и всё нормально будет.
— Может мы тогда вернёмся? — Гилберт снял всю верхнюю одежду и прошёл на кухню. — Всё равно здесь делать нечего.
— Уже довольно поздно, и дорога обратно займёт много времени, — Анна поставила на стол тарелку с ещё тёплыми пирожками, которые взяла из дома, и разлила по кружкам горячий чай. — А ещё я устала и хочу спать.
Дальше они сидели в тишине, и каждый думал о чём-то своём. Горячий чай и правда помог ему немного согреться, но вскоре снова становилось холодно, и никакой чай не мог этого исправить.
Квартира была совсем маленькой и необжитой. Было видно, что здесь давно никто не живёт и не поддерживает порядок. Сквозь огромные щели в старых окнах проникал уличный холод, а на стёклах мороз вырисовывал узоры. Находиться здесь было слишком неуютно, и какое-то странное чувство тревоги одолевало Гилбертом с тех самых пор, как он переступил порог квартиры.
Допив свой чай, Анна вымыла посуду и отправилась в зал, чтобы разложить старенький скрипучий диван.
— А где, собственно, буду спать я? — поинтересовался Гилберт, когда девушка, разложив диван, легла сверху и укрылась одеялом.
— Ты видишь здесь кровать или ещё один диван? — вопросом на вопрос ответила она, явно недовольная сложившейся ситуацией. — Подушка на верхней полке, наволочка и одеяло на кресле.
Гилберт, тихо ругаясь, полез на верхнюю полку огромного шкафа, чтобы достать злосчастную подушку. Быстро постелив себе на второй половине дивана, он, довольный проделанной работой, лёг под одеяло.
На улице началась вьюга, и старые окна затряслись от резких порывов ветра, а в квартире, казалось, стало ещё холоднее. Гилберт задрожал и неосознанно прижался к тёплому телу, лежащему рядом. Но тут же поняв, что делать этого не стоит, так как можно получить гневный выговор или толчок, он немного отстранился, но Анна, повернувшись, притянула его обратно. Укрывшись ещё и его одеялом, чтобы было теплее, она вплотную прижалась к парню, уткнувшись носом в его плечо.
— Аня, ты спишь? — шёпотом спросил он.
— Нет, — так же шёпотом ответила она, обдавая шею Гилберта горячим дыханием. — А что?
— Ничего, — он улыбнулся, сам не понимая чему. — Я совсем забыл... С днём рождения, Брагинская.
Анна вдруг отстранилась и села на кровати, Гилберт тоже поднялся, с недоумением смотря на неё, пытаясь разглядеть в темноте её лицо. Казалось, что она чем-то обеспокоена или давно хочет что-то сказать, но почему-то молчит. Он терпеливо ждал её дальнейших действий, но без одеяла и тёплых объятий становилось всё холоднее, и тело его начало заметно дрожать.
— Ты меня ненавидишь? — её голос тихий, почти неслышный, разорвал тишину, образовавшуюся вокруг них. Её лица не видно в темноте, но Гилберт мог бы поклясться, что ещё немного, и она заплачет. И вообще было довольно странно получать подобные вопросы от неё, обычно сильной и уверенной.
— Почему ты спрашиваешь меня об этом только сейчас? — он, уловив в темноте, как она потирает руки, пытаясь согреться, наклонился вперёд и укрыл её плечи одеялом. — С чего вообще такие вопросы?
— Мне просто кажется, что… — она замолчала, не решаясь продолжить. Она сильнее натянула одеяло на себя, пытаясь спастись от подступающего холода. — Забудь, ладно? Это глупо.
— О нет, теперь ты просто обязана объясниться! — настаивал Гилберт, не позволяя Анне лечь обратно. И черт с ним, с этим холодом, пока она не объяснится, он не ляжет обратно. — А ну выкладывай, что хотела сказать.
— Не надо, Гилберт, — она облокотилась об ледяную стену, — я не хочу говорить этого сейчас. Вообще никогда. Лучше это останется при мне, не хочу, чтобы ты знал.
— Знал, что... — он облокотился об её плечи, и в очередной раз сквозь темноту постарался разглядеть её глаза, — нравлюсь тебе? — усмехнувшись, он мягко поцеловал её в сухие обветренные губы. С поцелуем пришло и осознание, что его последствия будут не самые приятные, но было уже поздно. Он притянул Анну ближе, чтобы углубить поцелуй, но резкая пощёчина заставила его остановиться.
Кожу словно прожгло огнём. Парень резко отстранился и приложил руку к горящей от сильного удара коже. Наверняка будет синяк, подумал Гилберт, но тут же и сам захотел ударить себя за то, что он сделал. Он снова всё испортил.
«Идиот! Какой же я идиот!» — только и крутилось у него в мыслях.
— Зачем? — совершенно спокойным голосом, каким обычно ведут беседы о погоде, спросила она, но Гилберту больше бы понравилось, если бы она накричала на него.
Всего одно слово заставило его возненавидеть себя. И правда, зачем он делает это? Он же должен ненавидеть её, а вместо этого... Он уже не раз ловил себя на мысли, что начинает забывать свою семью, не вспоминает о Людвиге, который, вероятно, волнуется. И он даже не прилагает сил к исполнению своего обещания, что совсем скоро вернётся домой. Все его мысли занимает она. Она враг! Враг, которого он должен был убить ещё несколько лет назад. А теперь он не смог бы даже ударить её, потому что все его мысли были заняты ею. И если она исчезнет, то в мыслях останется одна лишь пустота.
Для себя он уже давно осознал, что его влечёт к Брагинской. Влечёт, возможно, не первый год, или даже век. Влечёт ещё с того самого момента, когда он увидел её, скачущей на лошади по полю, усеянному душистыми полевыми цветами. Когда она, ещё совсем ребёнок, каким был и он, улыбнулась ему. И с тех самых пор у него было одно несбыточное желание — никогда не знать её. Не видеть её глаз. Не слышать голоса. Но судьба распорядилась иначе.
И он никогда не признается ей в своих чувствах. Пусть она лучше ненавидит его, чем будет знать о том, что его влечёт к ней.
— Неудачная шутка, — как ни в чём не бывало, ответил Гилберт после долгого молчания. Да, так будет лучше. Пусть она ненавидит его. — И не думай, что мне понравилось. Этот поцелуй, на самом деле, был самым отвратительным за всю мою жизнь. — Да, твердил он себе, так для всех будет лучше.
Анна ничего не ответила, лишь молча легла на своё место, укрывшись одеялом, и отвернулась к стене. Байльшмидт ещё долго не мог заснуть, размышляя о собственных словах. Он ворочался, заставляя диван раз за разом противно скрипеть, но девушка не обращала на это никакого внимания. Будто ей было плевать и на скрип, и на оскорбления Гилберта.
Утром они вернулись в дом. У дверей их встретила Ольга. Её яркие голубые глаза блестели от радости, она взяла сестру за руку и повела в гостиную, где, как и ожидалось, её ждали жёлтые подсолнухи. Анна, несмотря на то, что заранее знала обо всём, искренне обрадовалась сюрпризу и поблагодарила страны за подарок, каждого из них обняв по очереди. Оля предложила сфотографироваться, и все одобрительно загудели.
Страны встали вокруг Анны, улыбаясь и стараясь обнять именинницу. Они выглядели совершенно счастливыми, и Гилберт невольно улыбнулся, наблюдая за ними. Но улыбка тут же спала с лица, когда он вспомнил вчерашний вечер. Снова захотелось ударить себя. От этих мыслей его отвлекла Оля. Она отдала ему фотоаппарат и попросила, чтобы он сфотографировал их.
***
Старая фотография, заложеная между страничек, была потрёпанной временем и выцвела местами. Гилберт хорошо помнил тот день, но не помнил, чтобы оставлял эту фотографию у себя. В памяти сохранился момент, когда Анна, получив фотокарточку в руки, вложила её в свой памятный альбом. Но как она оказалась у него в дневнике, Гилберт не знал. От Автора: Прощу прощения за долгое отсутствие продолжения. У Автора были большие семейные проблемы, она теперь в депрессии... От этого и глава получилась никакой.
