Путешествие в прошлое

Почему-то было тяжело смотреть на эту фотографию. От воспоминаний, накрывающих его, словно морские волны прибрежные скалы, всё внутри сжималось, и иногда, казалось, становилось трудно дышать. Прошлое не всегда приятно вспоминать, а точнее – всегда неприятно. Даже самые светлые воспоминания навевают грусть, от которой бывает трудно избавиться. Снова посмотрев на фотографию, Гилберт подумал, что, оказывается, не видел никого из них уже вот двадцать пять лет. Не так много для страны, но слишком много для человека, каким он теперь чувствовал себя всегда. И сейчас, казалось, встреться они вновь, он бы с трудом узнал кого-нибудь из них. Удивительно, как быстро всё меняется в жизни, и иногда не сразу понимаешь, что всё, на самом деле, изменилось. Ещё совсем недавно Гилберт и подумать не смел, что когда-нибудь захочет вернуться, а теперь готов обмануть собственного брата, лишь бы только краем глаза взглянуть на тех, с кем прожил не один десяток лет. Где-то в глубине души он понимал, что все они дороги ему, но он не мог признаться в этом даже самому себе. Для него всё было уже решено — он точно, не терпя никаких возражений, едет на Олимпиаду, как и было оговорено ещё в январе. Кто из них старший, в конце концов! Гилберт, глубоко вдохнув, на секунду задержал дыхание, а затем, выдохнув, зашёл на кухню, где Людвиг, одетый в розовый фартук поверх белой футболки, готовил какое-то подобие ужина. — Ты вовремя, — Людвиг, не смотря на брата, выключил плитку и накрыл сковородку металлической крышкой, — ужин почти готов. Гилберт внимательно разглядывал брата, пытаясь понять, что вдруг заставило того подойти к плите, да ещё и в таком виде. Обычно еду готовил он, или они заказывали уже готовую, и поэтому, увидев Людвига в таком видел, старший не смог сдержать улыбки. — Что такое? — заметив улыбку на лице брата, спросил немец. — Волосы растрепались, или… ты чего смеёшься? — Людвиг оглядел себя и, словно поняв причину смеха своего старшего брата, быстро снял фартук через голову и повесил его на крючок у двери. — Прекрати смеяться, Гилберт, это фартук Элизабет, я просто другого не нашёл, поэтому пришлось надеть этот. Гилберт, оглядев ещё раз розовый фартук, уже висящий на крючке, успокоился. Совершенно не ясно, с какой целью Элизабет оставила здесь этот фартук, когда приезжала к ним пару недель назад, но это и не особо волновало прусса. Его больше интересовала причина, по которой Людвиг решил вспомнить свои кулинарные навыки. — Скоро приедет Аличе, — объяснил тот, доставая из духовки мясо с картошкой, — ты же знаешь, как она любит поесть. Не кормить же мне её едой из магазина. Он поставил противень на специальную подставку, и Гилберт невольно сглотнул слюну, почувствовав запах тушёного мяса и картофеля, а в животе предательски заурчало. Только сейчас он понял, что целый день просидел в своей комнате, вспоминая старые времена, и ни разу не спустился, чтобы поесть. Было совершенно ясно, что есть они не начнут до тех пор, пока на пороге их дома не покажется эта задиристая и неугомонная девица, с которой, каким-то магическим образом, свела Людвига судьба. И прусс отсчитывал время до её прихода, только чтобы поскорее насытить свой желудок.

***

Анна улыбалась ему при мимолётных встречах в коридорах дома или в гостиной, и он знал эту улыбку. Улыбку, полную фальши, за которой Анна так старательно пыталась скрыть свою обиду. И, если другие и могли поверить этой улыбке, то Гилберт не мог. Слишком хорошо он знал девушку, потому и понимал, что она злится на него за тот поцелуй. Или за слова, что последовали после. Он и сам злился на себя. Ведь всё могло обернуться иначе, не скажи он этих слов. Но что бы он сказал? Что ему понравилось целовать её? Или то, что его безумно, до одури, тянет к ней? Тогда она просто посмеётся и скажет, что это не те чувства, которые он на самом деле испытывает, что скоро всё пройдёт, и он снова будет ненавидеть её. Ступая нагими ступнями по мягкому ковру, постеленному в коридоре, Гилберт думал о брате. Прошло уже полгода, а он ни разу так и не позвонил. Не спросил, здоров ли тот, как ему живётся. Казалось, словно брат забыл его или уже не надеялся никогда увидеть. Вдруг парень остановился, услышав тихую, слегка прерывистую мелодию, льющуюся невидимой рекой из тёмной комнаты, озарённой лишь слабым светом настольной лампы. Сначала мелодия звучала резко, отдаваясь эхом от голых стен комнаты, затем становилась мягкой и плавной, почти неслышной. Тогда Гилберту казалось, что он на короткие мгновения переставал дышать, вслушиваясь в эту мрачную, полную гнева и отчаяния, мелодию. А потом тот, кто играл на пианино, запел, заставляя сердце Байльшмидта бешено биться о рёбра, грозя выскочить из груди. Он аккуратно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. За тёмным пианино, стоящим в дальней части комнаты, сидела Анна. Её светлые волосы мягко струились по ровной спине, слабо отливая серебром в тусклом свете настольной лампы. Её голос дрожал, и казалось, что она еле сдерживает подступающие слёзы. Вдруг мелодия стихла, пропала совсем, и с минуту в воздухе повисла тишина, а затем – резкий звук, заставляющий Гилберта вздрогнуть от испуга. Крышка пианино с громким щелчком закрылась, и Анна облокотилась на неё локтями, закрывая лицо руками. Всё её тело заметно задрожало, и послышались тихие всхлипы. Гилберт зашёл в комнату и медленно подошёл к девушке. Он плавно провёл рукой по её мягким серебристым волосам и, наклонившись, вдохнул их горький, едва уловимый аромат. По телу прошлась приятная дрожь, от которой кожа покрылась мурашками, а в кончиках пальцев слегка закололо. Он сел рядом с девушкой и заставил её посмотреть на него. Нехотя она подняла голову, и он увидел, как слеза скатилась вниз по её щеке. — Зачем ты пришёл? — тихо спросила она, всё ещё не в состоянии совладать с собственным голосом. Аккуратно, словно боясь спугнуть, Гилберт дотронулся правой ладонью лица девушки и большим пальцем провёл по её обветренным губам, которые так нежно целовал он несколькими днями ранее. Он с осторожностью наблюдал за её реакцией, внимательно смотря в её холодные глаза, полные обиды. — Спой мне, — попросил он, убирая ладонь от её лица и открывая крышку пианино. — Спой, прошу. И, вопреки всем ожиданиям Гилберта, Анна начала петь. Вместе с её песней, комнату затопила нежная, слегка прерывистая мелодия. Мелодия, от которой сердце парня начинало бешено биться о рёбра, и казалось, что он забывал, как дышать. Гилберт уже давно для себя отметил, что в темноте мыслить намного легче, но сейчас, слушая мягкий голос русской, которая согласилась исполнить для него песню, путал все его мысли. Её пальцы быстро бегали по чёрно-белым клавишам, и звуки меняли тональность, а вместе с ними и менялся её голос. То звонкий и резкий, то мягкий и тихий, заставляющий его прислушиваться. Он не мог оторвать от неё взгляда, с лёгкой улыбкой разглядывая её профиль. — Ты как всегда прекрасна. — Сказал он, когда она прекратила играть, и убрал за ухо выбившуюся прядь светлых волос, замечая, как щёки русской налились румянцем. — Почему я раньше никогда не слышал, как ты играешь? Анна отвернулась, прерывая их зрительную связь. — Для меня музыка — это не просто увлечение, о котором можно рассказать первому встречному. Для меня музыка — это жизнь. Все мои эмоции и чувства я отдаю ей, и она мне отвечает. Лишь с ней я могу быть искренней. — Она коснулась гладкой поверхности пианино. — Это может показаться странным, но лишь музыкой я могу объяснить всё, что скрывается глубоко в моей душе. — Это не странно, — сказал парень, ловя её руку, скользящую по гладкой поверхности, и поднося к губам. — Твоя музыка прекрасна, и очень жаль, что другим не представилось возможности услышать её, услышать тебя. В этой музыке вся ты, вся твоя жизнь. — Он замолчал, внимательно разглядывая заалевшие щёки девушки. — А ты не хочешь сыграть? — она улыбнулась, и Гилберт вздрогнул, попутно задаваясь вопросом: как она, после всего, что было, может дарить ему такую искреннюю улыбку? Эта улыбка была светлой и радостной, и даже взгляд, казалось, на мгновение потеплел. Но всё тепло тут же рассеялось, когда он, слегка прикрыв глаза и слабо улыбнувшись, словно извиняясь, отказался сыграть на пианино. — Тогда я, если ты не против, пойду к себе. Доброй ночи. Она ушла, оставив парня одного в этом леденящем полумраке. Холод, которого Гилберт раньше практически не замечал, обволакивал его тело, словно дым, поднимающийся от костра. Он неуверенно открыл крышку инструмента и пробежался по чёрно-белым клавишам, заполняя комнату мягкими звуками. Сколько лет он уже не играл, сейчас уже и не скажешь точно. Но пальцы всё помнили, без каких-либо усилий нажимая на знакомые клавиши, вновь создавая давно забытую мелодию души.