Путешествие в прошлое

Эти три месяца стали для Гилберта настоящим испытанием. Когда он уже начинал верить, что отношения со всеми у него налаживаются, невидимый ураган врывался в его жизнь, снося всё на своём пути. Этот ураган не жалел ничего и никого, разрушал всё, что с таким трудом создавал Гилберт. От этого в душе его зародились сомнения. Они окутывали его, заполняли всё его окружение. Он чувствовал их постоянно, они всегда были рядом, и за три месяца стали частью его жизни. И он ощущал их до невозможности ясно, особенно, оставаясь наедине с самим собой. И тогда он обращался к прошлому, в надежде найти ответы и осознать, наконец, что он сам во всём виноват. Разрушил и растоптал. И ради чего? Ради господства над всем миром? «А стоило ли это того?» - единственный вопрос, который крутился у него в мыслях, и ответ на который он видел в чужих глазах, которые с нескрываемым презрением смотрели на него. Больно. Ужасно больно от осознания того, что всё сломано. «Права, она была права!». На его руках кровь, её кровь, которую он так отчаянно старается смыть, но от этого лишь кажется, что её становится ещё больше. Её улыбка, подаренная ему в минуты особой радости или же грусти, резала глубже ножа, оставляя на нём раны, зримые лишь для него. И, как бы ни хотелось остановить эту боль, он не смел делать этого. Он должен был чувствовать её, потому как лишь она, незримая для других, поддерживала в нем тягу к жизни. И стремление к миру, который был разрушен его собственными руками. — О чём задумался, а, Гилберт? — Да, он уже точно мог распознать этот голос. Та, кому он принадлежит, была, пожалуй, единственной, кто принял его с первого дня. Она не смотрела на него с презрением и не брезгала говорить с ним. — Довольно интересная речь, не правда ли? Гилберт удивлённо вскинул бровь и, заметив на губах Ольги лёгкую улыбку, улыбнулся в ответ. — Конечно, — протянул он, — всегда любил слушать заунывные речи Англии. — Его речи могу призвать лишь неконтролируемые приступы зевоты и тягу ко сну, — для большей убедительности девушка громко зевнула, что, конечно же, не ускользнуло от Англии. — Я уже считаю минуты до перерыва. — Когда он, кстати? Так уж получилось, что после той ночи, когда он и Анна сидели за пианино в тёмной комнате, ему ни разу не удалось поговорить с ней. По началу она, не понятно почему, избегала его(ну, по крайней мере, так казалось самому ему), а потом и вовсе уехала в Москву по каким-то очень важным делам. Бросив короткий взгляд в сторону Анны, Гилберт решил, что сейчас будет достаточно хорошее время, чтобы поговорить. — О, я думаю, что минут через десять будет перерыв, — Ольга посмотрела на свои часы, а потом на часы, что висели на стене, — ну, может, через семь. В любом случае, уже скоро. Ух, скорее бы закончилась уже эта конференция! Все конференции и официальные встречи проходили одинаково: одни задавали компрометирующие вопросы, а другие старались ответить на них как можно сдержаннее, иногда даже не брезгали прибегнуть ко лжи. Конечно, нередко она была во спасение, но в большинстве своём спасала лишь депутатов, которые не решались в открытую заявить о своих намерениях и планах. Часто от этого обмана страдали люди, обычные мирные граждане, которые жили в неведении. Раньше Гилберт и сам не брезговал прибегнуть к подобным «фокусам», говоря одно, а делая совершенно другое, но теперь, наблюдая за всем со стороны, он понимал, как жалко и чертовски глупо всё это выглядело. И внутри проснулась злость, злость на самого себя. И в такие моменты в голове прокрадывалась мысль, что жизнь в доме вместе со странами Советского Союза меняет его. — Хватит уже сверлить её взглядом, Гилберт, подойди и поговори! — Чего? — он удивлённо покосился на Ольгу. — Чего-чего! Поговори с ней, говорю! — Она в шутку стукнула его по плечу. — Ты уже несколько минут глаз с неё не сводишь, я же вижу, что… впрочем, как бы то ни было, ты должен поговорить с ней. — Ольга обеспокоенно глянула на Анну, после чего, тяжело вздохнув, отвела взгляд. — Она последнее время сама не своя. Почти ни с кем не разговаривает, стала рассеянной. Что-то случилось там, в Москве, а что именно – не говорит. Я так волнуюсь! — Я догадываюсь, что случилось. — Устало вздохнув, Гилберт положил руку на подлокотник и тут же почувствовал, как её накрыла тёплая рука Ольги. — Только, Гилберт, прошу тебя, усмири свою чрезмерную грубость при разговоре с ней, ладно? Я знаю, что вы с ней не в лучших отношениях, но хоть постарайся. — Хорошо, — тихо ответил тот. «Эх, Оля, я бы и сам хотел хоть один раз поговорить с ней нормально, — промелькнуло в мыслях у него. — И не хотелось бы, чтобы она ещё больше возненавидела меня». Когда объявили перерыв, многие политики и некоторые из стран хлынули прочь из конференц-зала, разбредаясь по зданию кто куда. Среди этой серой толпы было практически невозможно отследить хоть кого-нибудь, но Гилберт успел заметить длинноволосую девушку со светлыми волосами, вышедшею вслед за Эстонией. Прусс поднялся со своего места и ринулся вниз по трибунам, надеясь догнать Анну, но, выйдя в коридор, он её не нашёл. Люди ходили из стороны в сторону, тем самым сбивая с намеченной цели. Окончательно убедившись, что девушки среди этой серой толпы нет, Гилберт решил немного пройтись, чтобы разогнать хмурые мысли. В душу снова закрались сомнения, которые так и подгоняли к вопросу: «А нужно ли ей это? Может лучше пустить всё на самотёк и не вмешиваться?». Но он старательно пытался отогнать такие ненужные сейчас мысли. Он не помнил, сколько времени прошло, пока он бесцельно блуждал по коридорам, возможно, что перерыв уже давно закончился, но его это не волновало. Не хотелось возвращаться туда, слушать очевидное враньё, выдаваемое за правду. Ему нужна была лишь тишина, но и она была нарушена грохотом за дверью, мимо которой проходил Гилберт. Он остановился и снова прислушался. Ничего. Лишь голоса, а затем звук пощёчины и женский вскрик, который не мог остаться проигнорированным парнем. Дернув ручку двери, он быстро зашёл в просторную, но пыльную и тёмную комнату и замер, поражённый увиденным. На грязном полу, опустив голову так, чтобы не было видно лица, сидела Анна. Пара её светлых прядей были запачканы уже запёкшийся кровью. Руки были сжаты в кулаки, но плечи дрожали, словно она плакала. Рядом с ней, занеся руку для удара, стоял Альфред Джонс. Глаза его сияли от безумия, охватившего его. Увидев взгляд его бирюзовых глаз, Гилберт невольно вспомнил о Людвиге, когда тот, охваченный желанием поработить весь мир, точно так же смотрел на своего подчинённого. А потом убил его, словно тот и не был человеком вовсе. — Что здесь происходит? — спросил прусс, замечая, как Альфред сжал кулаки, явно готовясь напасть на него. И не прогадал. Гилберт едва успел увернуться от удара, отступив на пару шагов. Но подгоняемый яростью, захватившей его, он тут же рванул вперёд и, схватив Джонса за грудки, отшвырнул его в сторону. Тот глухо ударился спиной о стену, но через какое-то время снова поднялся на ноги. — Не твоего ума дело, что здесь происходит! — Размахивая кулаками, вопил он. — Но, если хочешь эту суку, могу тебе одолжить её на одну ночь. Думаю, что ты сможешь научить её некоторым фокусам, которые она… Договорить он не смог, потому как Гилберт, ловко увернувшись, ударил Джонса кулаком по лицу. Тот отшатнулся в сторону и, прижимая к лицу ладонь, тихонько заскулил от боли. — С тобой всё нормально? — Байльшмидт подбежал к девушке и заставил её поднять голову и, когда она сделала это, увидел, как из носа текла кровь, а бровь и нижняя губа были разбиты. — Господи, Анна! Придерживая её за локоть, он помог ей подняться, но тут же почувствовал, как кто-то грубо схватил его за рубашку и отшвырнул в сторону, намеренно пытаясь повалить на пол. Не устояв на ногах, Гилберт упал на стекло, что стояло у стены. Послышался звон разбивающегося стекла, и тело прожгла жгучая боль. Осколки больно врезались в спину и руки, и вскоре рубашка окрасилась кровью. Схватив Гилберта за грудки, Альфред грубо потряс его. Глаза его по прежнему сияли от безумия, и на секунду пруссу показалось, что перед ним его младший брат. Но Джонс тут же отпустил его, почувствовав дуло пистолета, приставленное к его затылку. — Что, убьёшь меня? — язвительно спросил он, отпуская Гилберта и поворачиваясь к Анне лицом. — Ну давай, стреляй, дикарка! Брагинская уверенно держала пистолет, смотря Альфреду прямо в глаза. Казалось, что в её собственных очах черти водили хороводы. Внешне она выглядела спокойной и невозмутимой, но внутри у неё кипела злость. Ненависть. Она ненавидела этого паршивца, возомнившего себя королём. Самым лучшим и сильным. Вот только он не был королём. Пока жива Россия — ни за что ему не стать им. Сплюнув ему под ноги кровь, скопившуюся во рту, она улыбнулась. — Можешь даже не стараться, — со смешком сказал тот, — он не заряжен. — Правда? — Анна сделала вид, что удивилась. — Тогда почему ты так боишься, Альфред? Я буквально чувствую, как дрожат твои колени. Ещё немного, и сам ты затрясешься, словно осиновый лист. — Заткнись! — Неужели ты думаешь, что сможешь победить меня? — спросила она, кинув быстрый взгляд на Гилберта, чтобы убедиться, что он ещё в сознании. — Я жила сотни лет, и лишь один смог поработить меня за всё это время. А знаешь, что с ним стало потом, а? Я вогнала в его чёрное сердце острый блестящий клинок и с улыбкой наблюдала, как он, смотря мне прямо в глаза, вздыхает последний раз. И, если уж он не смог удержать меня в качестве своей рабыни, то что говорить о тебе? Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Англия, а вместе с ним ещё пара охранников и некоторые из стран Советского Союза. Альфред облегченно вздохнул, надеясь, что его брат во всём разберется, но Анна лишь хмыкнула, снимая пистолет с предохранителя. — Россия, убери, пожалуйста, пистолет, — медленно подходя к ним, сказал Англия. — Не нужно совершать глупостей, о которых ты потом ещё не раз пожалеешь. Расталкивая остальных, в комнату вбежала Наташа, а следом за ней Ольга. Они остановились позади Артура, с удивлением осматриваясь. Заметив Гилберта, Ольга кинулась к нему, надеясь помочь. Пока она, с помощью Наташи, пыталась поднять парня и вывести его отсюда, Англии всё-таки удалось успокоить Россию. — Как же я тебя ненавижу! — швырнув пистолет Джонсу под ноги, сказала Анна. — Эх, Анна, — он ухмыльнулся, поднимая пистолет, — я предоставлю тебе ещё тысячу и один повод ненавидеть меня.