Путешествие в прошлое

Гилберт ополоснул лицо холодной водой, затем, сделав воду чуть теплее, он сунул под струю голову и закрыл глаза. Несколько раз проведя руками по волосам, он закрыл кран и накинул на голову полотенце. — Уже лучше? — Элизабет стояла на пороге ванной комнаты и сочувственно улыбалась. Подойдя к Гилберту, она вытерла с его лица капли воды. — Ага, — он качнул головой. — Что-то мне сегодня совсем нездоровится. — Я тебе чаю заварила. Ты, наверное, простудился немного. Бледный такой, голова болит. — Венгерка внимательно посмотрела на Гилберта. — Опять в мороз на улице был? Говорила же тебе одеваться теплее, либо долго не стоять на холоде. Мы — не просто люди, но простудиться мы тоже можем. — Ой, ну хватит! — он повесил полотенце на крючок и, зачесав волосы пальцами, как это обычно делает Людвиг, вслед за Элизабет последовал на кухню. — Знаешь же, что я терпеть не могу, когда ты начинаешь причитать, как взволнованная мамаша. — Просто волнуюсь за тебя. Не вижу в этом ничего плохого. Она поставила на стол две чашки с чаем и тарелку с печеньем. — Мы с тобой почти всегда вместе были, помнишь? Ты и Людвиг мне как братья, о которых нужно заботиться. — Раз так… могу я подтрунивать над тобой, как это обычно делают братья? — Только попробуй! — Элизабет в шутку ударила его по плечу, после чего они оба засмеялись. Выпив чашку чая, Гилберт почувствовал себя намного лучше, и голова перестала болеть. Когда с чаем было покончено, они вернулись в гостиную. Девушка удобно устроилась на диване и включила новости. За последний месяц по новостям часто говорили об Олимпиаде. Этот раз не стал исключением. Элизабет смотрела репортаж из города Сочи и с волнением сжимала в руках пульт от телевизора. Она всегда любила подобные масштабные мероприятия. Ждала их с каким-то великим предвкушением. — Думаю, это будет отличная Олимпиада! Уж Россия постарается на славу, чтобы её запомнили надолго! — Элизабет выключила телевизор, когда репортаж завершился. — Мне уже пора домой. Ты правда в порядке? — Да-да, не беспокойся, — отмахнулся от неё Гилберт. — Я позвоню тебе завтра. Телефон не выключай, иначе сам знаешь, что я с тобой сделаю. «Скрутишь меня и переломаешь все кости, — в шутку подумал Гилберт, — а потом ещё меня виноватым выставишь». Когда за Элизабет захлопнулась дверь, парень вздохнул с облегчением, но тут же подумал, что один он опять уснёт. Засыпать не хотелось. Не хотелось снова видеть этот странный сон.

***

Гилберт спал беспокойно – пару раз просыпался посреди ночи, вставал с кровати и ходил по комнате, а затем снова ложился и засыпал. Его голову посещали странные мысли, которые иногда казались ему совсем абсурдными и безумными, но вскоре забывались. Проснувшись в очередной раз, он понял, что время близится к рассвету, потому как слышал, как на кухне кто-то растапливает печь. Поднявшись, он прошёл пару кругов по комнате и вышел. Некоторые из стран уже проснулись. Они занимались растопкой печи, выносили мусор и приносили домой уголь, дрова и воду. Стараясь оставаться незамеченным, Гилберт пробрался в ванную, где обмыл лицо холодной водой и почистил зубы. Только после этого он считал, что утро вступило в свои права. Внимательно рассмотрев себя в зеркале, он в очередной раз убедился, что в его внешнем виде ничего не изменилось. Это радовало, потому что он любил себя именно таким, каким был сейчас, и меняться он не хотел. Всё ещё рассматривая себя, Гилберт вдруг вспомнил вчерашний день. Воспоминания, словно картинки на старой киноплёнке, всплыли в его памяти. Проведя кончиками пальцев по своим губам и щекам, он улыбнулся. Всё произошедшее по-прежнему казалось ему иллюзией и каким-то миражом, который он придумал сам. От мыслей, что всё могло быть неправдой, становилось немного грустно. Он часто думал об Анне с тех самых пор, как они познакомились. Она всегда поражала его своей чистотой, безумием и какой-то бешеной энергией, которую она излучала, заражая всех остальных. Вспоминая их первую встречу, прусс улыбался, признавая, что это было самое странное знакомство в его жизни, которое, несомненно, навсегда отпечаталось в его памяти. И с того самого момента он знал, что его жизнь будет связана с её жизнью. Но Гилберт никогда не знал наверняка, что она чувствует по отношению к нему. Даже тогда, когда они, казалось, были близки, он не чувствовал её. Свои чувства он знал и признавал, но её оставались загадкой. Лишь за редким исключением, когда она сама приходила к нему; когда позволяла Гилберту наслаждаться её телом и сама наслаждалась его ласками; когда она гуляла с ним по лесу, где они собирали ягоды и грибы, лазали по деревьям и купались в маленьких речушках. В остальном же она была холодна. Или же делала вид. Гилберт понимал, что рано или поздно им придётся поговорить обо всём, и в момент, когда он проходил мимо двери её кабинета, в котором она часто ночевала, засидевшись допоздна с документами, подумал, что лучшего момента не предвидится. Толкнув дверь от себя, он зашёл в кабинет и с разочарованием осознал, что он пуст — Анна ночевала у себя. Подойдя к столу, он пробежался взглядом по каким-то мятым бумагам, которые никак не интересовали его. Его внимание привлёк старый потрёпанный конверт, край которого небрежно выглядывал из-под чёрной папки. Взяв конверт, Гилберт заинтересованно осмотрел его. «Июнь 1762 года» — гласила надпись на конверте. Гилберт задумался на мгновение, но потом с волнением раскрыл конверт, умоляя кого угодно, чтобы это было не то самое письмо, о котором он подумал. Но что-то подсказывало ему, что это оно. Он точно помнил, что в тот месяц писал ей лишь дважды, и только на одно письмо получил ответ. И это, по всей видимости, было второе, которое так и осталось без ответа. Развернув уже пожелтевшую от времени бумагу, Гилберт пробежался взглядом по строчкам, что так старательно были выведены на бумаге. Он не читал слов, лишь вспоминал, как писал их; как тщательно всё продумывал; как испортил почти десяток листов, прежде чем написал то, что его устроило. Но почему она так и не ответила? Этого он не понимал тогда, да и сейчас не мог понять тоже. Положив письмо с конвертом в карман, Гилберт быстро, словно убегая от страшного зверя, помчался к выходу. Ему необходимо было вдохнуть свежего, морозного воздуха. Ощутить прикосновение ветра, что обожжёт его кожу. Впопыхах накинув на себя пальто и обув ботинки, парень выбежал на улицу. Глубоко вдохнув, он почувствовал, как лёгкие наполнил холодный воздух, и от чего-то стало тревожно. Словно что-то ужасное должно вот-вот произойти. Порывшись в карманах своего пальто, Гилберт нащупал пачку старых сигарет и коробок со спичками. Как же давно он не курил! Зажав сигарету губами, он закурил и затянулся ядовитым дымом, который тут же расползся внутри него, оставляя во рту горько-кислый привкус табака. От этого не стало легче, но хотя бы Гилберт смог успокоиться и подумать. Дрожащими пальцами он достал из кармана конверт и разорвал его на две части, думая при этом, что так надо было сделать ещё очень-очень давно. Когда только написал его. Но вместо этого он поддался слабости, позволил чувствам затянуть его в свой водоворот, из которого невозможно выбраться. Он всегда убеждал себя, что чувства для страны — слабость, и он поддался ей, сам того не осознавая. Гилберт обернулся, почувствовав, что сзади кто-то подошёл. Этим «кто-то» оказалась Анна. На её лице была безмятежная улыбка, но сама девушка была напряжена, а в глазах читалась какая-то тревога, недоверие. Было понятно, что она пришла не для того, чтобы поговорить о погоде. Сжав в руке разорванное письмо, похищенное у неё, прусс понял, зачем она здесь. Но неужели она так быстро заметила потерю? — Отдай его мне, Гилберт. — Даже не скажешь мне «привет»? Как некультурно! — голосом, полным сарказма, сказал он, стараясь улыбаться как можно естественнее. — Я серьёзно, Гилберт. Отдай, — не отступала Анна. Затянувшись ещё раз, он протянул ей руку, в которой было зажато уже порванное письмо. Лицо девушки мигом переменилось. В глазах вспыхнула ярость, злость. Она сжала кулаки, думая, что, возможно, сейчас ударит Гилберта за его поступок. Она уже была готова это сделать, но вдруг послышались крики. Кто-то кричал; «Пожар!». Это слово подхватил ещё с десяток встревоженных голосов. Повернувшись, Анна увидела столб серого дыма, поднимающегося от земли. Позабыв о злости, она выронила разорванное письмо на снег и побежала к месту пожара. Не долго думая, Гилберт последовал за ней. Из небольшого деревянного дома, немного покосившегося от времени, валил дым, а в окнах виднелись ещё слабые, но горячие языки пламени. Молодые женщины и мужчины с вёдрами, наполненными водой, подбегали к дому и выливали воду на огонь, надеясь, что это хоть как-то поможет. Кто-то пытался узнать, есть ли в доме люди, но когда из дома послышались крики, всем стало ясно — есть. — О, Господи, — сорвалось с губ Анны, — там же… в доме есть люди! — крикнула она, подбегая ближе. — Там есть люди! Мы должны помочь им, спасти… Жар от разрастающегося огня обжигал лицо. Обжигающие языки пламени обхватывали деревянные доски и дверь, которую пару минут назад выбили мужчины, чтобы пробраться в дом. От дыма слезились глаза. — Нет, у нас не получится, — констатировал один из мужчин, когда Анна подошла к нему, — в дом невозможно забраться. — Должен… должен быть способ! — Анна умоляюще посмотрела на темноволосого мужчину, чьё лицо было покрыто пепельной пылью. Он лишь качнул головой, давая понять, что это бесполезно. — Нет, я не оставлю этих людей. Девушка стянула с шеи шарф, кинув его на грязный от пепла и пыли снег, затем расстегнула пальто. — С ума сошла? — Гилберт схватил её за руку, не позволяя снять пальто. Он не мог позволить ей пойти в это пекло, зная, что шансов на спасение тех людей уже нет. Это, возможно, не убило бы её, но точно изуродовало бы и искалечило. Огонь очень непредсказуем. — Я должна помочь им, это мой народ, — тихо, чтобы услышал только прусс, объяснила она. — И ты не остановишь меня, даже не пытайся. — Нет, — обратно повязывая на неё шарф, сказал Байльшмидт. — В дом можно забраться через окно, там меньше всего огня. Я попробую… Когда до Брагинской дошёл смысл сказанного им, он был уже возле дома. Его чёрное пальто лежало на снегу, уже покрытое слабым слоем пепла, падающего сверху. — Идиот! — в отчаянии крикнула Анна. — Огонь убьёт тебя, Гилберт, остановись! — кричала она ему вслед, надеясь, что мысль о собственной погибели остановит его, но он лишь улыбнулся и исчез в облаке дыма, вырвавшегося из дома. — Гилберт! Люди продолжали носить вёдра с водой — огонь нужно было потушить, ведь он мог перекинуться на другие дома. Никто не оставался равнодушным, даже дети рвались на помощь, закидывая в дом снег. И их труды остались не напрасными — пламя поутихло. Анна, словно завороженная, смотрела на яркие языки пламени, и ей казалось, что всё это нереально. Горел не только дом. Горели не только люди, но и она вся — её душа и плоть. Она буквально чувствовала жар на своей коже, которая покрывалась огромными волдырями и щипала. Её воспалённый взгляд видел это, и от этого становилось страшно и больно, словно огонь и взаправду сжигает её заживо. Через недолгое мгновение из дома показалась тёмная мужская фигура, несущая на руках маленькую светловолосую девочку. Стараясь идти прямо и гордо, он вышел из облака дыма. Его кожа казалась обуглившейся из-за дымной пыли, одежда местами была опалена, но он улыбался. Подойдя к Анне, Гилберт отдал ей ребёнка. Оказавшись на руках у девушки, девочка крепко обняла её и уткнулась личиком в плечо, чтобы не видеть того, что творилось вокруг. Убедившись, что девочка в безопасности, прусс вернулся в дом. Там ещё кто-то был. Стоило ему скрыться за стенами дома, как крыша с оглушительным грохотом обвалилась, поднимая огромное облако пыли и дыма, взлетевшего вверх. Боясь даже двинуться с места, Анна крепче прижала к себе маленькую девочку. К горлу подступил тяжёлый комок слёз, и внутри всё зазнобило. Она всё ещё слышала крики людей, в ужасе бегающих вокруг, видела, как страны, только что пришедшие на место пожара, пытались помочь остальным людям, которые надышались едким дымом. Но всё это было отчуждено от неё. Она даже не сразу заметила, как Ольга забрала маленькую девочку из её рук. На какое-то мгновение Брагинская перестала дышать. Она смотрела на пожарище и чувствовала, как в огне горит её душа, она сама. И когда в чёрном облаке пыли, поднявшимся после падения крыши, промелькнула чья-то чёрная фигура, Анна подумала, что всё ей мерещится, всё иллюзия. Кашляя, задыхаясь от дыма и жара, Гилберт медленно ступал по чёрному снегу. Ему было трудно идти из-за боли от ожога, но на лице он старался сохранить улыбку. Эдвард и Торис, находившиеся тогда совсем рядом, подхватили его под руки и отвели подальше от догорающих развалин, которые всё ещё пытались потушить.