Путешествие в прошлое

— Опять весь день в игры играл, — хмуро сказал Германия, увидев на лице Гилберта слабую отёчность и покрасневшие глаза. Стараясь не обращать внимания на недовольное бормотание брата, прусс взял пакеты с продуктами, которые принёс Людвиг, и отнёс их на кухню. Чай, что заварила для него Элизабет, помог немного, но некоторые неприятные симптомы простуды всё равно остались. Гилберт понимал, что должен как можно скорее отогнать от себя вирус, иначе не видать ему никакой Олимпиады. Людвиг его из номера никуда не выпустит и Венгрию приставит, чтобы та присматривала, а ещё хуже — вообще оставит его дома. Ни один из вариантов не казался ему привлекательным. — Я думал, что ты опять уйдёшь куда-нибудь, — сказал Людвиг, заходя на кухню и одновременно развязывая галстук. — По дороге случайно узнал, что в паре кварталов отсюда вечеринка. — И зачем ты мне всё это рассказываешь? — на выдохе спросил Гилберт, ставя коробку с хлопьями в полку. — Просто подумал, что тебе это будет интересно, — пожал плечами тот. Обычно прусс постоянно пропадал где-нибудь по клубам и барам, возвращаясь лишь к утру. Или вообще к обеду. В основном это происходило в выходные. Берлин славился различными легальными и подпольными клубами, которые открывались где-нибудь во дворах, на старых развалинах или вообще под открытым небом. Зимой, конечно, таких клубов было меньше, но те, что оставались, громыхали почти на всю округу. Он посмотрел на старшего брата и покачал головой. Младший хоть и не одобрял подобное увлечение Гилберта сомнительными клубами, но тогда он хоть улыбался чаще. Заметив взволнованный взгляд Людвига, старший облокотился на стол и сложил руки на груди. — Ну, что опять тебя не устраивает? — Меня… — Людвиг замялся, но тут же, неловко кашлянув, достал из пакета диск с игрой, которую купил в супермаркете, — да вот думал, понравится ли тебе игра. Консультант сказал, что вроде хорош… — Я уже играл в неё, когда ездил к Франции, — перебил его Гилберт и взял коробку с диском из рук брата, — но игрушка клёвая, я бы ещё раз сыграл! Только тебе придётся играть со мной, понял? — Хорошо-хорошо, — Германия улыбнулся, когда брат пригрозил ему пальцем, — только приготовлю ужин, а потом поиграем. Ты ведь ничего не ел сегодня, верно? — Я чай пил, — гордо заявил Гилберт, — и кофе. Небо начинало темнеть, и в окнах домов загорался свет, и можно было видеть тёмные фигуры людей, ходящих по дому. Одно время Гилберт просто выходил вечерами на улицу и медленно шёл вдоль домов, заглядывая в окна. Всегда было интересно, как же живут обычные люди, что они делают вечерами. Кто-то готовил ужин для всей семьи; кто-то танцевал или смотрел телевизор в большом домашнем кругу; а кто-то, каких было большинство, в полном одиночестве сидел, окружённый четырьмя стенами и слабым мерцающим светом, исходящим от экрана телевизора. У таких домов он задерживался подольше. Иногда бывало, что он стоял там по двадцать, а то и тридцать минут, пока его не замечали жильцы. Сейчас Гилберт оставил это занятие. Личная жизнь должна оставаться личной. Даже если не закрыты окна, не стоит в них заглядывать. Подойдя к окну, он открыл его, впуская в комнату прохладу. От лёгкого прикосновения холодного воздуха, кожа покрылась мурашками и по телу прошлась слабая дрожь, отдававшаяся покалыванием в кончиках пальцев. Глубоко вдохнув и выдохнув, парень закрыл глаза. Вечер был тих и спокоен…

***

В тот день никто не мог успокоиться. Но к вечеру в доме стало тихо. Все старались молчать, больше занимая руки, нежели язык. Никому не хотелось нарушать такую необходимую для всех тишину. Брагинская сидела на кровати, обнимая маленькую девочку и поглаживая её по голове. Тонкие светлые волосы иногда путались в пальцах, но малышка не обращала на это никакого внимания. Прижавшись всем своим маленьким телом к Анне и положив голову ей на живот, она мирно лежала с закрытыми глазами, стараясь заснуть. В горле словно застрял комок, и на глаза то и дело наворачивались слёзы. — Аня, а скоро бабушка придёт? — её тонкий голосок заглушил тишину и размерное тиканье часов, под которое девушка уже немного задремала. Анна вдохнула, выдохнула и снова вдохнула. — Я не знаю, Катюш, у неё сейчас очень много дел. Она поцеловала девочку в светлую макушку. — А братик ей помогает, да? Девочка села на кровати и протерла заплаканные глаза, которые тут же засияли от радости, когда Анна улыбнулась. — Да, — соврала та. — Он же большой уже, сильный и смелый. Когда они управятся со всеми делами, то заберут тебя домой. Всё будет в порядке, милая, засыпай. — Ты обещаешь? — Да, обещаю. — Анна снова обняла девочку. — Честно. Хочешь, я спою тебе песенку, чтобы ты быстрее заснула? — Угу, — она закрыла глаза и на её лице появилась мягкая улыбка. — Бабушка всегда пела мне перед сном. Россия взяла девочку за руку и слабо сжала короткие тонкие пальчики. В памяти всплыла одна колыбельная, которую она пела однажды на войне для умирающей девушки, в которую попал осколок от гранаты.

Лёгкий ветер присмирел, Вечер бледный догорел, С неба звёздные огни, Говорят тебе: «Усни!»

За окном поднялся ветер. Снежинки, разгоняясь, стучали по стеклу, словно подпевая.

Не страшись перед судьбой, Я, как няня, здесь с тобой, Я, как няня, здесь пою; «Баю-баюшки баю»

Она старалась, чтобы её голос звучал ровно, как у матерей, покачивающих колыбель. Но от нахлынувших эмоций нижняя губа дрожала, и голос местами пропадал. Ещё немного, и она не выдержит. Но, чтобы девочка спала спокойно, Анна продолжала петь.

Тот, кто знает скорби гнёт, Тёмной ночью отдохнёт, Всё, что дышит на земле, Сладко спит в полночной мгле,

Дверь в комнату тихо отворилась. На стене и полу появилась яркая полоска от света. В проёме между дверью и косяком показалась голова Гилберта. Он заглянул в комнату, а спустя пару секунд дверь открылась чуть больше. Тогда он зашёл в комнату.

Дремлют птички и цветы; Отдохни, усни и ты, Я всю ночь здесь пропою: «Баю-баюшки баю»

Немного отстранившись, Анна посмотрела на лицо девочки, на котором всё ещё сохранялась слабая улыбка. Было похоже, что она спала. Укрыв её одеялом, Брагинская подошла к окну и задернула шторы, чтобы лунный свет не проникал в комнату и не мешал спать. Ещё раз посмотрев на спящую девочку, Анна взяла Гилберта за руку и вместе с ним вышла из комнаты в коридор. — Зачем ты поднялся с постели? — сжав его запястье и посмотрев в глаза, спросила она. — Оля сказала же — нельзя. — Всё в порядке, мне уже лучше. — Он улыбнулся, и девушка отпустила его. — Как она? Анна кинула взгляд на закрытую дверь своей комнаты. — В целом хорошо, — неуверенно сказала она. — Но она спрашивала меня о брате и бабушке… Как я могу сказать ей, что её семья погибла? Сколько мне придётся врать, прежде чем она станет достаточно взрослой, чтобы узнать. Гилберт смотрел в её глаза, которые обычно были холодными и отчуждёнными, и видел в них боль. Но помимо боли в них была какая-то злость, ненависть. Словно Анна винила себя во всём случившемся. — А когда она поймёт всё, то наверняка возненавидит за ложь. — Не вини себя, — первое, что пришло на ум, сказал Гилберт. Но потом понял, как глупо это звучит, ведь от его слов ничего не поменяется. — Что ты собираешься с ней делать? В смысле, она же не может остаться здесь. Девушка устало вздохнула и прикрыла глаза. — Она будет взрослеть, меняться, а мы… — … останемся прежними, — закончила она за него. На недолгое мгновение между ними повисла тишина. Каждый думал о чём-то своём. Рука Гилберта крепко сжимала её руку, словно она стояла на краю обрыва, и он не давал ей упасть. — Что-нибудь придумаем, — наконец сказала она. — А сейчас нам нужно поспать. Был тяжёлый день. — Да, — протянул Гилберт, запуская пятерню в волосы. — Ты права. Доброй ночи, Анна. Он поцеловал её в центр ладони. Затем, развернувшись, пошёл прочь по коридору. Когда он почти скрылся за поворотом, Анна окликнула его: — Гилберт! — Он обернулся. — Я хотела сказать… спасибо. Спасибо за всё. Брагинская смущённо улыбнулась, и Гилберт кивнул, давая понять, что всё уяснил. В тот момент он подумал, что не узнаёт себя. Его поступки, слова, действия — всё так не похоже на него. И это отчасти нравилось ему, но было такое чувство, словно он потерял себя, и сейчас находится в отчаянном поиске. Тогда он посмотрел на Анну и понял, что это она, сама того не осознавая, меняет его. Когда свет в коридоре погас, и дверь за ней захлопнулась, Гилберт вздохнул облегчённо, словно огромный груз свалился с него разом.

***

— Почему-то я даже не удивлён тому, что в этой игре русские — злодеи, — заметил Людвиг, когда она прошли очередную миссию. — Люди Америки делали эту игру, — хмыкнул Гилберт, — тут и говорить не о чем. Ну что, ещё одну миссию? Германия посмотрел на часы и с грустью осознал, что пора заканчивать игры. На часах было почти полтретьего ночи — ничего себе, поиграли! Отложив джойстик в сторону, он поднялся на ноги и потянулся, разминаясь. — Утром начнём собирать вещи, — сказал Людвиг, идя к выходу. — Я подниму тебя рано, учти, поэтому не засиживайся. — Хорошо, командир, — обиженно пробубнил тот, выключая игру. Как быстро летит время. Вроде бы только недавно он думал, что до Олимпиады столько много времени, а уже послезавтра нужно вылетать. Сложив все джойстики и игру в полку, Гилберт выключил свет и ушёл в комнату. Часы продолжали тикать, отсчитывая время.