Путешествие в прошлое

В один миг во всём доме стало тихо и темно. Выглянув в окно, Гилберт заметил свет в окнах соседних домов. Ему стало интересно, чем же так занят человек в полтретьего ночи. Он думал об этом всё время, идя до своей комнаты, но потом подумал, что, возможно, человеку просто не спится. Банальная бессонница, с которой Гилберт хорошо был знаком. Взобравшись по лестнице на второй этаж, Гилберт выключил свет в коридоре и заметил, что дверь в комнату Людвига чуть приоткрыта. Тихо пройдя несколько шагов, он остановился около двери и аккуратно заглянул в комнату. Брат сидел в постели, перед ним лежал небольшой ноутбук. Скорее всего снова переписывался с Аличе. Гилберт усмехнулся, закрыл дверь и пошёл к себе. В комнате было невообразимо душно, и от этого почему-то казалось, что пространства катастрофически не хватает, и стены сужаются. Открыв окно, парень задёрнул шторы и, включив музыку в плеере и вдев в уши наушники, лёг на кровать. Свет настольной лампы озарял комнату, и этого света вполне хватало, чтобы можно было разобрать буквы на бумаге. Прохладный, освежающий воздух проникал в комнату, мягкая кровать принимала в свои объятия, но Гилберту не хотелось спать, и читать не хотелось. Он был в волнении, а потому не мог сосредоточиться. Выключив свет, он лёг на кровать, раскинув руки в стороны, закрыл глаза и отдался волне воспоминаний, захлестнувшей его.

***

Катя играла неумело, беспорядочно нажимая то на белые, то на чёрные клавиши; пыталась сыграть какую-то мелодию, но не могла подобрать правильные ноты. Но всё равно было видно, что она наслаждается процессом, а не тем, получается у неё сыграть правильно, или нет. Гилберт по-доброму засмеялся, когда девочка, начав играть чуть быстрее и громче, запела одну народную песню. Её тонкий, немного писклявый детский голос отдавался громким, но не продолжительным эхом в полупустой комнате. Дождь, стуча каплями по стеклу, подпевал ей. Подойдя к пианино, прусс сел рядом с Катюшей и попытался подыграть ей, но она шлёпнула его по руке, крикнув: «Я сама!». Хихикнув, она продолжила беспорядочно тыкать по клавишам. — Гилберт, — обратилась она к нему, посмотрев на него своими большими голубыми глазами, — скажи мне кое-что, только честно… — Я внимательно слушаю, — он улыбнулся и взял её за руку. — Я знаю, что ты скажешь мне всю правду. — Серьёзно сказала она, и лицо её переменилось: на нём появилась тень совсем взрослого, чуждого ребёнку, понимания. — Моя бабушка и братик не вернутся же? Аня говорила, что они по делам ушли, но бабушка никогда не оставила бы меня на такое долгое время. — Катя, — начал Гилберт, но она перебила его: — Она теперь будет сидеть рядом с Богом и помогать ему, правда? Он, конечно, и сам может за всем уследить, но, наверное, не успевает. Столько много работы! — она улыбнулась. — Бабушка всегда говорила, что после смерти будет помогать Богу, поэтому я не должна грустить и плакать. — Твоя бабушка права, Катенька, ты не должна плакать. Он погладил её по щеке и потрепал волосы. Она улыбнулась, и с лица исчезла та тень, которая на миг смутила Гилберта. Но её глаза… это были глаза не маленького ребёнка, а видавшего смерть старика. Какое-то время они сидели в тишине, вслушивались в размеренный шум дождя за окном. Конец апреля выдался весьма дождливым, поэтому большую часть времени страны сидели в доме, занимаясь кто чем. Вечером все собирались в гостиной у камина и читали, иногда пели, а иногда играли в карты или домино. В эти моменты Гилберт чувствовал себя особенно хорошо. Он больше не был здесь чужим, хоть некоторые по-прежнему смотрели на него с недоверием. Сильный шквал ветра врезался в стену, от чего стёкла затрясло, а со стены, почти над самым пианино, отвалился кусок штукатурки и со шлепком упал на пол. Катя вскрикнула от испуга и дернулась в сторону. Гилберт успел ухватить её, прежде чем она упала на пол. — Вот теперь нужно поругать Анну, — со смехом сказал он, — а то совсем разленилась, за домом вообще не следит! — Не надо ругать Аню, она хорошая! — возразила девочка, потирая ушибленное место. — А ещё она красиво поёт. Ты слышал, как она поёт? — Как птичка в райском саду, — улыбаясь, ответил Гилберт и протянул Кате руку. — Пойдём, пора обедать. На обед Оля с Аней приготовили рассольник, и стоило пруссу войти в столовую, как в животе заурчало от изумительного запаха, витающего в воздухе. Усадив Катюшу за стол, он опустился на своё место и с нескрываемым наслаждением вдохнул пар, поднимающийся от тарелки. Ложки заскребли по дну тарелок — республики приступили к трапезе. Первое время никто ничего не говорил, но через несколько минут Казахстан, удовлетворённо причмокнув губами, начал разговор. Он спросил у Украины, которая, по обычаю, в конце апреля готовила рассаду, всё ли идёт хорошо. Поинтересовался о самочувствии Эстонии и делах Анны. Разговор походил больше на официальный. Гилберт решил напомнить о себе и вставить своё слово. — А давайте сделаем ремонт? Все удивлённо уставились на него, позабыв о небольшом споре, который они уже успели затеять. Никто не отвечал. Видимо, республики не ожидали такого от нелюдимого прежде прусса. — Ремонт? — спросила, наконец, Наташа. — Ну да, — Гилберт слегка махнул рукой, — штукатурка от стен отваливается, обои какие-то пожелтевшие, смотреть противно, в некоторых комнатах по углам разрастается плесень. Вообще не понимаю, почему вы раньше не додумались до этого. Немного посовещавшись, страны согласились сделать ремонт, условившись, что все без исключения примут участие в работе, при этом Анна смотрела на Гилберта, явно намекая на то, что улизнуть ему не удастся. Он лишь подмигнул ей, соглашаясь на условия. Когда с обедом было покончено, республики поднялись со своих мест и, поблагодарив за вкусный обед, удалились. Байльшмидт остался, решив помочь Ольге убрать со стола. — Здорово ты это придумал, с ремонтом, — сказала она, когда они с посудой в руках зашли на кухню. — Я столько раз говорила Анне убрать эти ужасные обои с гостиной, но она и слушать меня не хотела. Всё говорила, что времени нет. А теперь… сразу согласилась, — с неким укором проговорила она и покосилась на Гилберта, но затем, улыбнувшись, обрызгала его водой и засмеялась. Выгрузив всю посуду в раковину, Ольга принялась за мытьё. Гилберт вытирал полотенцем помытую посуду и ставил её в полку. — Гилберт, какие у вас отношения с Анной? — спросила Ольга, и по телу парня прошлись мурашки. Он совершенно не ожидал такого вопроса. — Я не знаю, — честно ответил он. — Сначала мы ругались, постоянно ссорились, но она всегда… почти всегда смотрела на меня с некой теплотой и заботой. Я совершенно не понимаю её. Сначала я целую её, после чего она избегает меня почти месяц. Потом она сама вцепляется в меня с поцелуями, а сейчас делает вид, что ничего этого не было. И я не знаю, как с ней вообще разговаривать, как вести себя рядом с ней. — Я не узнаю тебя, — она отложила намыленную тарелку в сторону и строго посмотрела на него, — где твоя решительность? Если тебя так волнует это, то пойди и объяснись с ней. — Ольга улыбнулась. — Помнишь ту ночь, когда мы разговаривали с тобой на кухне? Гилберт на мгновение задумался, а затем, вспомнив, кивнул. — Я тогда сказала тебе, что помню время, когда твои глаза были наполнены любовью… — Ну говорила, да. И что? — А то, что сейчас я в твоих глазах вижу то же. Послушай, если ты любишь её, то прекрати ходить кругами, а просто скажи ей обо всём.

***

Брагинская и Байльшмидт сидели на полу гостиной и ждали, пока из соседней комнаты вынесут пианино. За окном, впервые за долгую неделю, была ясная и солнечная погода. Дожди, наконец, прекратились, и страны смогли преступить к обещанному друг другу ремонту. — Серьёзно, Анна? Шапочки из газет? — Гилберт насмешливо оглядел бумажную пилотку, которую она с улыбкой надела на себя. — А что? Дёшево и сердито, да и выбросить не жалко будет, если краской замараем. Гилберт засмеялся и посмотрел в глаза девушки, увидев в них уже привычное тепло. Ему сразу вспомнился его разговор с Ольгой, и по телу прошлись уже знакомые мурашки. — Скажи, Гилберт, а ты влюблялся когда-нибудь так, что слышал пение собственного сердца, когда видел этого человека? — неожиданно спросила Анна, словно прочитала все его мысли. — Так, что сердце пропускало пару ударов, а дыхание на какое-то время останавливалось, когда он дотрагивался до тебя? — Да… да, влюблялся, — неуверенно ответил Гилберт, сбитый с толку её вопросом. — А ты? Ты была влюблена вот так? — Ну, — она улыбнулась и посмотрела на него, — мне когда-то, очень давно, нравился Япония. — Серьёзно? — закатив глаза, хихикнул Гилберт. Он совершенно не ожидал такого ответа. — Да, — подтвердила Анна. — Одно время мы с ним были очень близки. Прусс нахмурился и смял страницу газеты, которая должна была стать очередной пилоткой. — Насколько близки? Как мы с тобой, или... — Нет! — Анна вспыхнула от смущения. — Нет, мы были… близкими друзьями, не более. Гилберт не смог сдержать ухмылки. — Но ты хотела большего, не так ли? Девушка, казалось, ещё больше покраснела. Она с укором посмотрела на собеседника. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать, Гилберт. — Да ладно, — протянул он, усаживаясь поудобней, — ты сама завела этот разговор, а теперь я опять виноват? Вообще я считаю, что у вас ничего не вышло, потому что ты поняла, что он не подходит тебе. — Неужели? — Анна поджала губы. — Да-да, не подходит! — восторженно повторил Гилберт. — Он слишком воспитанный, а ты иногда любишь забыть о правилах; он слишком сдержан — ты, напротив, импульсивная, местами дерзкая, да и вообще не привыкла скрывать свои эмоции. Если тебе что-то не нравится, ты прямо заявляешь об этом, не боясь обидеть или задеть своего оппонента. А ещё он слишком скучен, да-да, не смотри так на меня! Уши от его разговоров вянут, а ещё тянет спать. Ну, и последнее, — прусс как-то странно улыбнулся, — он выглядит не так круто, как… как… — Ты? — Я не хотел говорить этого, но — да, ты права. Анна громко и заливисто засмеялась и, схватившись за живот, повалилась на спину. За смехом она не заметила даже того, что в комнату кто-то вошёл. Вошедший выглядел весьма озадаченно, поэтому остановился в дверях, внимательно рассматривая смеющуюся Брагинскую. Потом его взгляд обратился к Гилберту. — Чего тебе, Торис? — бодро спросил он, чуть приподнимаясь с пола. — Неужели уже пианино вынесли? Я, если честно, даже не думал, что они будут слушать тебя. — Ну, так я попросил Казахстан мне помочь, а он в два счёта собрал всех, и мы не только пианино вынесли, но ещё и всю мебель. — Словно скороговорку, проговорил Литва. — Это ты вообще отлично придумал с ремонтом-то! — Кто бы сомневался! — гордо выпятил грудь Гилберт. — Ваши голые стены и жёлтые обои с дурацким орнаментом наводят тоску. Вы и так здесь все угрюмые ходите. Ну, не считая её, — он кинул взгляд на Анну, которая уже немного успокоилась и улыбнулся, — она вообще ненормальная! Торис с явным недоумением ещё раз посмотрел на девушку, а затем, тихонько фыркнув, чтобы она не услышала, вышел из гостиной, сославшись на то, что ему ещё нужно кое-что сделать. Анна перестала смеяться и сделалась серьёзной, но на лице всё равно проглядывала лёгкая улыбка. Подняв с пола пилотку, которая свалилась с её головы, когда она повалилась на спину, Россия надела её на себя. — Я рада, что ты смог подружиться с республиками, хоть и не со всеми. Ты больше не прячешься в своей комнате вечерами, больше времени проводишь со всеми нами, это очень хорошо. — Осталось тебя вытащить из твоего кабинета, — заметил Гилберт. — А ещё я, кажется, не получил внятного ответа на свой вопрос. Она смущённо отвела взгляд в сторону. Улыбка не сходила с её лица, как бы Анна не старалась скрыть её под маской безразличия. Хотелось смеяться и танцевать. Глаза её сияли, в них горел озорной огонёк. Она посмотрела в окно и заметила, как с ветки на ветку перелетают маленькие певчие птички, а, наевшись рябиной, улетают. Ей нравились птицы. Она могла часами сидеть у окна, наблюдая за ними, слушая их звонкую трель и размышляя о их жизни. Однажды, очень и очень давно, она даже пыталась написать историю о них, но только испортила бумагу и истратила чернила. — Я никогда не была влюблена, — она прикрыла глаза и склонила голову на бок, мысленно возвращаясь в то славное, далёкое время, — только любила. Когда я была с ним рядом, я чувствовала себя так, словно могу летать. Все звёзды казались мне ярче, чем сейчас, и птицы пели громче и красивей. Эта любовь принесла мне столько радости, она спасла меня от колких воспоминаний, но и боли она мне принесла не мало. Гилберт задумчиво смотрел в её прикрытые глаза, по цвету напоминающие сирень в самом своём цвету. На мгновение в его голове проскользнула мысль, что она говорит о нём. Ему ужасно хотелось, чтобы так оно и было, тогда и он смог бы раскрыться перед ней. Вспоминая сейчас ту ночь в московской квартире, Гилберт понимал, каким идиотом он был тогда, как глупо поступил. А могло ведь всё быть по-другому, скажи он ей обо всём. Анна вздрогнула и потрясла головой, будто пыталась отогнать дурные мысли. Широко распахнув глаза, она внимательно посмотрела в озадаченное лицо парня и снова улыбнулась, а затем, подавшись вперёд, обняла его. Он на какое-то мгновение задержал дыхание. Отстранившись, она подняла одну из пилоток и не без возмущений со стороны Гилберта, водрузила ему её на голову. Сама она встала на ноги и протянула пруссу руку. — Вставайте, товарищ Байльшмидт, пора заняться делом!