The legend of the immortal

*** «Страх впивается в грудь – И теперь не уснуть, Этой сказке осталось совсем чуть-чуть... Пусть рассвет укажет путь для нас двоих...» (с) - К чему всё это? – голос его усилием воли оставался спокойным. Ни на секунду он не забывал о том, с кем сейчас разговаривает. И дело здесь было даже не в страхе – скорее, в границах, которые он поставил сам для себя. Педант до кончиков ногтей – даже в подобной ситуации помнил о правилах этикета. - Это необходимость! – голос ровен под стать тону его племянника. В глазах сохраняется какой-то вымученный огонёк, - Орочимару, как я знаю, весьма заинтересовался тобой. - Это повод для такой спешки? - Более чем. Зная его, а поверь – я Змея изучил очень хорошо – он не станет тянуть. И мой приезд, увы, ничего не меняет. Разговор этот состоялся где-то через час после завтрака, в комнате самого Мадары. Всего же, после того, как Итачи нашёл и прочитал злополучный дневник, прошло чуть больше недели. Всё это время между двумя случайными заговорщиками, волей случая или же злого рока нашедших друг друга едва ли не в последний момент, сохранялся нейтралитет, более похожий на равнодушие. Впрочем, не совсем так. Скорее, это был обоюдовыгодный ход двух блестящих стратегов. Мадара благоразумно предоставил племяннику время на необходимые раздумья, а Итачи воспользовался задержкой, дабы предугадать дальнейшие события. Ему менее и менее нравилось положение зависимой фигуры и весьма шаткое положение смертного. Мадара, однако же, был немало удивлён. Он, конечно, не ожидал от Итачи буйства эмоций, но ровное поведение последнего рушило все его представления о хрупкости человеческой души. Встреча с тёмной, воистину чёрной сущностью могла пошатнуть мировоззрение любого человека, но Итачи отреагировал на это более чем спокойно. Мадаре было прекрасно известно, что человеческая душа, мечущаяся в клетке страха и неизвестности, раз за разом возвращалась к переосмыслению собственной жизни, и мир не раз менял свои краски от пушисто-белого до угольно-чёрного из-за одного лишь осознания, что есть некто, кто стоит выше человека. А Итачи почему-то не собирался метаться в душевной агонии, пытаясь избежать страшной участи носителя бремени. В нём ничего не изменилось, как бы страстно того не желал Мадара. Да, дядя именно желал перемен в нём – но он оставался таким же иррационально равнодушным. Итачи с парадоксальностью своей грешной судьбы случайно открыл ненужную дверь, проникая в скользкий мир за пределами понимания. Это было невозможно осмыслить, понять, принять, в конце концов. Но именно это он с такой беспечной лёгкостью сделал. Принял мир таким, каков он есть, отверг привычные устои и мгновенно создал новые, свои собственные. И иерархическая цепь в его голове просто пополнилась одним хищным звеном. Он примирился с мыслью, что человек тоже становится чьей-то пищей, перестал искать противоречия в круге бытия. В конце концов, он мог позволить себе равнодушие к эфемерным созданиям, так почему не здесь? Не сейчас? В конце концов, это имеет значение только тогда, когда напрямую касается Саске. Они воспользовались этим временем, чтобы привести в порядок своё отношение ко всему происходящему. Вопреки всему Мадара почувствовал какое-то необъяснимое чувство раздражения. По сути Итачи был ему почти посторонним человеком, и их ничто не связывало. Но именно ему было суждено вчитаться, выгрызть его захороненные человеческие слабости. Ему казалось странным, что кто-то обнажил его душу, о существовании которой он постепенно стал забывать. Глупо, как же чертовски неправильно, что он, демон, вынужден мириться с тем, что кто-то видел его человеческую тень. Передышка закончилась сегодня. Время, как бы прискорбно это ни было, жадно глотало оставшиеся дни, безжалостно срывая листки календаря. Мадара искушал судьбу, вверяя смертному секреты одному Дьяволу ведомого мира. Людское понимание, даже настолько исключительное, имеет свои пределы. Мадара сидел в одном из двух уютных ситцевых кресел, привычно сложив нога на ногу. Во всей его позе, в склонённой на бок голове, в небрежно-распущенных волосах чувствовалась ломкая усталость путника, преодолевшего сотни миль и вынужденного сейчас остановиться из-за какой-то малозначимой глупости. Он хотел бы уснуть, но сон в его понимании – это длительная кома тела и сознания. Природа этого явления для вампиров была несколько отлична от человеческой, и он предпочёл бы не думать сейчас о покое, вечном, как и само его существование. Итачи предпочитал стоять возле большого, во всю стену, окна. Он не проронил ни слова, пока Мадара со свойственной неспешностью говорил о том, что Итачи необходимо уехать из страны. Лишь смотрел в окно, размышляя. Ему казалось невероятно противной мысль просто сбежать, бросить всё ради чьих-то игр. Не наигравшиеся дети – вот кто были Орочимару и Мадара. Причём Учиха был гораздо глупее соперника. Тот всего лишь предлагал игру – а он охотно соглашался, принимая всерьёз перчатку, брошенную в лицо. Впрочем, и в этом есть своя логика. Скорее всего, когда всё вокруг теряет ценность, гордость становится единственным оплотом независимости. Наверное, поэтому предок клана не собирался проигрывать. Итачи молчал и не смотрел в сторону своего дядюшки, который, собственно, не особо нуждался в одобрении. Говорил он коротко, но как-то развязно, с интонацией вселенской скуки, которая так его не красила. Итачи ответил не сразу. Хотя его ответа здесь не требовалось в принципе, привычка оставлять последнее слово за собой потянула его сама, заставив перевести взгляд с оконного проёма на вечно-молодое лицо. Оно вдруг показалось ему не таким уж нечеловечески идеальным. Оно не было родным, но родство, схожесть черт проглядывалась почти интуитивно. Немыслимо уставший взгляд, вымученное спокойствие, напоминавшее абсолютное равнодушие и по-детски блестящие волосы. Чёрт возьми, у Саске они блестят точно так же. Серебристый оттенок седины или свежего снега. Итачи никогда не думал, откуда у волос Саске такой исключительный блеск. Похоже, это наследство. - Тебе необходимо уехать сейчас же! - К чему? Избегая открытого столкновения, я всего лишь даю противнику место для манёвра. Только и всего. - Не будь наивен, Итачи. Ты думаешь, что практически не имеешь слабостей. Но ЕМУ достаточно знать одно: ты сделаешь всё, что он пожелает, если опасность будет угрожать Саске. Не так ли? Итачи молчал. Ему нечего было возразить, и Мадара мгновенно подцепил изменившуюся интонацию их разговора. - Ты ведь не задумывался над тем, что произошло той мартовской ночью? Полагаю, это не было простой случайность. Слишком много совпадений и противоречий воссоединились той ночью, и это наталкивает на некоторые мысли. Подумай: несколько шавок с окраины проникают на праздник, притворяясь аристократами, ничего не пытаются украсть, и преследуют хозяина дома… В высшей степени не разумно или… - Или продумано, - закончил за него Итачи. Повисла тишина, в особенности тяжкая для Итачи. События того холодного весеннего вечера были для него невыносимо мучительны. Дрожащие, сжимающие в трогательном жесте его ладонь, пальцы Саске, его испуганный взгляд загнанного в угол зверя, и опухшие от слёз, покрасневшие веки – всё это было так свежо в его памяти! Да, он отомстил за унижение своего брата, но успокоение не приходило. Словно дикий кот затаился внутри и временами, когда замечал побелевшие шрамы на нежной шее отоото, начинал царапать внутренность своими острыми коготками. И всё кровоточило, придавая пище и воде привкус ржавчины. - Но Кукольник ведь не был вампиром? - Не был. И это меня удивляет. Возможно ли, что это была просьба его брата? Вернее, приказ Орочимару, переданный Гаарой. Гаара сравнительно недавно стал вампиром и, естественно… - Мадара теперь не столько отвечал на вопрос Итачи, сколько размышлял вслух. Его глаза, прикованные к каменной кладке чуть выше левого плеча Итачи, вдруг опустели, утратив способность видеть предметы. Мыслями, раз за разом, он возвращался к тем событиям, свидетелем которых никогда не был. Возможно, Итачи решит, что он знает слишком много. Но с вековым опытом не нужно становиться свидетелем, чтобы видеть убийцу. И нити, тонкие, но отчётливо-заметные при ближайшем рассмотрении, ведущие от преступника к его хозяину. О, конечно, сейчас всё было предельно прозрачно. Для него. - И, он, я полагаю, хочет, чтобы я к нему присоединился? – нарушил тишину Итачи, возвращая собеседника к теме разговора. Мадара моргнул и вновь перевёл взгляд на лицо племянника. Итачи показался ему совершенно измотанным, уставшим, небрежно-равнодушным ко всему. Или он привык к этому. - Ты, Итачи, не совсем понимаешь серьёзность ситуации. Змей не просит, не предлагает, не умоляет. И он не признаёт никого равным. Тот, кто ему нужен, это ты. И он использует любые способы, чтобы тебя подчинить. Итачи хмыкнул. На свете не так уж много того, чем он по-настоящему дорожит. И рычаги давления можно перечесть по пальцам. Мадара оценил уверенное выражение на лице и едва удержался от улыбки. Когда человек стремится избавиться от недостатков, все мелкие изъяны обычно исчезают. Но вместо них появляется нечто, что человек осознаёт не в полной мере. И это нечто становится гораздо опаснее, чем всё, что было до этого. Конечно, Итачи знал, что у него есть одна роковая слабость. Но сейчас он так старался не думать об этом, не приплетать даже в мыслях своего брата, будто думал, что одна единственная мысль о нём перетянет чужое внимание на него. - Оставь это! Мы оба знаем, что у него есть на тебя рычаги давления, которые невозможно отрицать. - Чушь! Я смогу… - А если я скажу, что тот инцидент был его идеей? Если это были показательные выступления, чтобы проверить, на что ты способен ради Саске? Если я скажу, что это меньшее, что он может сделать с ним ради того, чтобы заполучить тебя? Что тогда, Итачи? Он смотрел в глаза Мадаре, ища в чёрных омутах его сознания опровержение слов. Но не находил. Лишь бесконечная усталость и слабый матовый блеск на дне зрачков. - Тогда я убью его. Иного выхода он не видел. Потому что его просто не было. Болевая точка, единственный порок, способный задеть его сердце. Он не позволит использовать его. Только и всего. Мадара знал об этой черте Итачи. И знал, что бесполезно говорить о неравенстве сил между взрослым аристократом и смертным, глупо тратить время на доказательства хрупкости человеческого бытия. Упрямство с поколениями его потомков только растёт. - Ты полагаешь, он станет ждать, пока ты сделаешь первую попытку? - Но он же не думает, что я стану ему подчиняться? - У тебя не будет выбора. Есть два вида связи, связывающие вампиров. Аристократы связаны со своей первой жертвой. Они… чувствуют её кровь острее, чем других смертных. А вороны привязаны к своему хозяину, обратившему их. И новорождённый вампир не может не подчиняться своему господину. Таков закон. Он может пытаться, но наказание за ослушание всё равно поставит на колени провинившегося. Обычно они остаются рядом с хозяином в благодарность за дар, который я бы назвал исключительно проклятьем, но хозяин не даст им забыть, кто слуга, а кто господин. Власть господина абсолютна в любом случае. Если же по какой-то счастливой случайности, а иначе я этого назвать не могу, тебе удастся сохранить жизнь, у него найдётся рычаг давления, который ты отрицать не можешь. - Значит, либо я уезжаю, оставляя Саске под твоей защитой, либо остаюсь и подвергаю опасности? Шах и мат в любом из двух случаев, я полагаю? Он не смирится. Просто так не отпустит. Сейчас согласится, уедет. Но вернётся. Он не оставит своего ангела без защиты сильнейшего демона. Без своей защиты. Алтарь должен быть полон дарами. Сейчас он уверен, что выдержит. Посмотрим, Итачи, посмотрим. - Так когда ты скажешь Саске? – Мадара понял, что Итачи уже принял решение. Если есть хоть малейшая возможность сохранить жизнь младшему Учиха, он использует её. Лицо Итачи чуть скривилось в гротескной муке, глаза потемнели. Он не ответил. Не мог ответить. Горло сводило судорогой доселе невиданной боли, яркой и резкой. Она на секунду лишила его контроля. Мадара поморщился. Едва заметно скривились в ядовитой усмешке тонкие губы. Ему будет больно. Впервые, возможно, впервые в жизни Итачи будет так больно, что даже его невероятно холодная, сильная, независимая воля сломается. Но сейчас можно немного облегчить его агонию. Воспользоваться неожиданным интересом со стороны мальчика, который думает, что его осторожные шаги по коридору никто не услышит. - Я покину Японию через неделю. Ты присоединишься ко мне? – спрашивает Мадара нарочито небрежно, пренебрежительно, уверенный, что его гулкий голос прекрасно слышен за пергаментной перегородкой двери. - А разве вы оставили мне выбор? – голос чуть надломленный, тихий. Но вполне различимый для замершего за дверью юноши. Мадара почти инстинктивно чувствует, как вздрогнул Саске, как резко соскользнул в пустоту его пульс, чтобы спустя секунду забиться в удвоенном темпе. - Я не задержусь здесь дольше необходимого. Чем скорее всё это закончится, тем лучше – обречённо продолжил Итачи, закрыв глаза. Боль плескалась на уровне зрачков и кровавыми слезами стекала из-под прикрытых век. Если бы его видел Саске!.. Сломанный, ослабший, уставший… Разве может его Бог быть таким? Нет, нет, нет! Он не может быть таким сокрушительно утомлённым, ведь боги просто не умеют быть такими. Они всегда великолепны, прекрасны, изящны, и от мокрого шёлка их волос всегда пахнет ванилью, как в детстве. Разве может быть иначе? Нет, нет, нельзя даже думать, что его божество может пасть. Нельзя предполагать, что нии-сан, всегда такой надёжный и сильный, сейчас готов упасть на колени. Ведь это же не может быть правдой, да, Итачи? Что будет с Саске, если его вера в своего Бога пошатнётся? Что будет с Богом, если единственная верующая душа предаст его, оставив Пантеон пылиться без жертв. Кровавому Богу нужна его жертва, его кровь, его сердце, живое и дрожащее в исступлении. Ему нужны его чистые глаза и нежные, невероятно чувственные губы, которые охотно готовы шептать: «Нии-сан!». Ему нужна уверенность, что никто не оспорит его право быть для юноши единственным Богом, что он будет подчиняться лишь его ласке, лишь его сумасводящим движениям, наполняющим тело нестерпимым наслаждением. Бог и жертва не могут существовать друг без друга. И хорошо, что из-за закрытой двери Саске не может видеть сгорбленную спину его старшего Бога-брата. Может только слышать его голос, как всегда мелодичный, ровный. Может слышать лишь, как с жестоким равнодушием он говорит, что уедет. Может слышать, как разбивается сквозь плотный железный занавес его спокойствие и бесстрашие. Мадара впервые слышит такой безумный бессловесный крик. Впервые ощущает, как чужое сердце разрывается между жаждой жизни и стремлением порвать артерию. Впервые он слышит, как захлёбывается стоном тело, как разлетается на куски зеркально-чистая душа, как осыпаются, снежными хлопьями оседая на полу, крылья человеческого ангела. Впервые чужой пульс так пугающе тих, словно вот-вот последний крик сердечной мышцы обрушится в пустоту, ломая его жизнь. Саске захлёбывается. Не криком – тишиной. Горло перехватило, лёгкие отказываются расправляться, а ноги заливает восхитительно алая кровь, которой истекают испачканные перья. И почему никто не чувствует, как он умирает? Почему же не видят, как текут, текут обжигающие слёзы, как душит его молчаливая пустота. Его Бог первым предал его. Остался таким же сильным, прекрасным и совершенным. Но предал, предал маленькое существо, что верило в вечность его поцелуев и близости. Он же обещал… тогда, давным-давно, у колыбели, что не оставит. Тогда, в саду, что будет рядом. Тогда, чёрной, удушающей ночью, задыхаясь от страсти, что не причинит боли. Тогда, в объятьях рассветной тюли, что навсегда останется его нии-саном. Почему же ты солгал, аники? Мадара впервые не мог просто сидеть. Ещё секунда, и он бы поднялся с кресла, раскрыл дверь и… а что и? Оставил бы их вдвоём, позволив ангелу увидеть венец своего творения. Увидеть бездушную куклу, что спрятала своё сердце в маленьких ручках отоото. Позволил бы безоговорочной вере Саске пошатнуться, воле Итачи сгинуть? Что и? Он бы оставил их умирать? Раньше, чем он успел принять решение, шаг за шагом, Саске медленно отошёл от двери. Он лишь чуть повернул голову в сторону дверного проёма, слушая, как стихают в коридоре неуверенные шаги и задушенные рыдания. Впервые Мадара чувствовал, как чужая боль так открыто полосует его тело. Впервые, это трогало его так сильно. Со времени эмоциональной комы, которую он предпочитал, со времени его встречи с Итачи и Саске слишком много для него стало «впервые». - Я скажу Саске сегодня вечером. Если бы Учиха Мадара не видел лицо Итачи перед собой, он никогда бы не поверил, что голос его племянника может так измениться. Надломленный, с пугающе ровной интонацией и резкой нотой скребущей по горлу боли. Словно прокушенные губы едва двигались. Он был сломлен. - Не стоит. Он только что ушёл. Итачи вскинул голову, и Мадара едва подавил желание отшатнуться прочь. *** Это всё было так неправильно. Так очевидно противоречиво, так обманчиво заманчиво, что казалось, будто все ходы спланированы заранее, фишки розданы, а кости уже брошены в монохромную пустоту. Как же всё это было неправильно! Неоправданно жестокая реальность сосредоточилась в одной единственной комнате, и даже бездушное, отчаянно равнодушное ко всему существо, отвергавшее столь человеческие слабости, чувствовало себя отвратительно. Вино не помогало. Скорее душило напоминанием о сладости такой же восхитительно алой людской жидкости. Багровый напиток плескался о хрустальные края роскошного бокала, красуясь богатейшими оттенками. Тонкий, почти сорванный аромат едва созревшего винограда стремительно таял в воздухе, растворяясь среди других запахов. Мясо, рыба, перец, овощи, и надтреснутый блеск распущенных волос – у всего есть свой особенный запах. Смешиваясь, ароматы образуют композиционно завершённую гамму, наполняющую воздух. Вряд ли её чувствует кто-то ещё в комнате, но с другой стороны – они просто люди. И такие мелочи едва ли их волнуют. Капля вина, весело соскользнув с края бокала, стремительно поползла вниз, волнуя изголодавшуюся сущность. Воспоминания так свежи в его памяти… Нежная, такая хрупкая шейка с отчаянно бьющейся под пергаментной кожей жилкой. Пламенный жар, исходящий от тела. Сердце готово захлебнуться первобытным восторгом, предвкушая наслаждение. Клыки мягко врываются в освобождённую плоть. Женщина отчаянно вздрагивает, и тёмно-каштановый локон выскальзывает из опрятного хвоста, щекоча нос. От волос пахнет мертвенной свежестью и инеем. Женщина захлёбывается слабым, неконтролируемым стоном, сжимая тонкими ручками его плечи. Не смея сопротивляться, не смея отвергать. И бордовая капля неожиданно юрко катится с испачканных губ вампира, по снежно-белой коже умирающей. Мадара задумчиво сощурил брови, подхватывая пальцем беглянку. Поднёс к губам, прикрыв глаза. Жидкость мгновенно пропала, оставив после себя дразнящее ощущение сладости. Ничего общего. Только раздражает. Раздражает невозможность снова ощутить тот несравненный аромат свежего снега. Раздражает. Как же раздражает! Чужие вздохи кажутся неожиданно громкими, странно пустыми, механическими. Боль, сквозящая в них, невероятно прекрасна. Она ощущается тем острее, чем более умоляющими становятся взгляды, брошенные в сторону Итачи. Робкие, смущённые, скрытые, и невероятно красноречивые одновременно. Он кричит, давясь безмолвием: «Ну посмотри! Посмотри же мне в глаза! Почему? Почему ты так упорно отводишь взгляд? Я же задыхаюсь… Разве ты не видишь?» Не видит? Ха! Он кожей, сердцем, каждой мышцей сведенного судорогой тела чувствует твой воспалённый взгляд. Разве может быть иначе? Его мысли пронизаны болью, настолько необычной для равнодушного обращения к жизни, что он не сразу справляется, цепенеет, обращаясь в бездушную статую. Напряжение становится осязаемо, и даже Микото с Фугаку несколько неуверенно переглядываются, не смея открыто выказать свои страхи. Святая наивность родителей так необычна! Они готовы искать в своих детях великое множество недостатков, но, как бы отчаянно не желали быть беспристрастными судьями, не находят ни единого стоящего противоречия и ведут мирную жизнь слепцов, способных лишь на веру. Стоит ли их судить за это? Не думаю, но сейчас для их же блага было бы много лучше, если бы они осмелились заговорить… Ведь времени им отведено так мало. Часы пробили семь. Семь чётких, особенно звучных удара были невероятно надменны и казались насмешливыми ухмылками настенных часов. Тишина постепенно сгущалась вокруг стола, сосредотачиваясь на Итачи. Его чёрная, непроницаемая фигура притягивала вязкую тину времени, оседающую седым пеплом на плечах. Все усиленно делали вид, что их интересует еда. Микото с кротостью пташки угощалась каким-то овощным блюдом, предоставив мясные деликатесы мужу. Она чувствовала себя некомфортно и явно лукавила, притворяясь, что интересуется вкусом пищи. На самом же деле, еда с её тарелки практически не исчезла, а взгляд, рассеянный, немного встревоженный проскальзывал от одного сына к другому. Фугаку был более сосредоточен на своей роли, но тень, залегшая в уголках глаз, говорила, что он ловит настроение крайней напряжённости. Саске сидел на соседнем с братом стуле, но расстояние между ними было слишком велико, чтобы надеяться на незамеченное прикосновение. Мальчик дышал сорвано, загнанно, словно преодолел бегом не один десяток миль, и совершенно измотанный вынужден сидеть здесь, прожигая взглядом гордый профиль брата. Его сердце билось как-то слабо, вхолостую, едва слышно даже для острого слуха вампира. Мертвенная бледность делала его кожу крахмально-белой, необычайно сияющей в отблеске латунных подсвечников. За окнами разворачивалась, поглощая густой аромат цветов, душная, бархатная ночь. Её колючая, жаркая шерсть тёрлась о стены, передавая оттенок глухого отчаяния раскалённому воздуху. Но Саске не чувствовал душащего пламени летнего воздуха. Его тонкая, хрупкая ладонь поминутно дрожала, чуть сгорбленная спина покрылась лёгкой испариной, а сердце напевало особо печальную, грустную песнь. Он словно умирал, мучаясь от медленной потери сознания. Тарелка его была так же пуста, как и в начале вечера, укоризненно блистая своей пригодностью. Он смотрел в размытое отражение и кусал губы, сдерживая непрошенные слёзы. Постоянно сглатывал, давясь желанием закричать, и уже почти на грани отчаяния резко поворачивал голову, но вновь наскакивал на стену равнодушия. Мадара видел это необычайно ясно. Все те мелочи, которые обычно незаметны людям, его вековому опыту и ясному взгляду постороннего наблюдателя были очевидны. Он тоже не забывал о правилах игры и временами обнимал тонкую талию бокала, делая несуществующий глоток. Вино отчаянно плескалось, задевая его внимание лишь самую малость. Он воспринимал окружающую атмосферу необычайно чётко, словно пропуская через себя взаимосвязанные эмоции каждого в отдельности. Кроме Итачи. Глухая стена отчаянья и серо-чёрного молчания была не способна пробить даже личность Мадары. Ему стало понятно желание Итачи закончить всё как можно быстрее: тому было просто невыносимо видеть Саске. Он чувствовал себя непокорной пешкой, осмелившейся бросить вызов своему прекрасному белоснежному королю. Прямой, будто укоряющий взгляд пронзительно чёрных глаз был его худшим наказанием. Атмосфера приближающейся бури была так явственна и откровенна. Мадара чувствовал, как готов был лопнуть шар дикого напряжения в Саске. Он чувствовал, что тот постепенно затухает, ощущая свою ненужность. И едва сдерживается, чтобы не ударить Итачи. Только подумать, ударить своего Бога. Наказать, чёрт возьми, за предательство. О, если бы он только знал, чего стоит его Богу оставаться идеальным и недоступным! А Мадаре нужно было отвлечься. Выйти на охоту, вкусить, наконец, плод кровавой луны. Подавив тяжкий вздох то ли предвкушения, то ли разочарования, он сделал ещё один глоток вина. На сегодня достаточно лжи и имитаций. Пора удалиться по-королевски, оставив за собой подол из алых мокрых лепестков. Нужно было ещё столько подготовить… *** Страшно. Сердце так бьётся, отдавая сумасшедшей пульсацией в голову. Голодные, жадные до темноты вспышки перед глазами. Судорожно сжатые кулаки. От напряжения ноют мышцы, сводит болевой судорогой ноги. Стены с немым укором смотрят на ночного гостя и дрожат, трясутся в бешенстве, или смеются… Детские кошмары никуда не делись. Они наблюдают, выглядывая из-за каждого угла. Готовые в любую секунду накинуться на него скопом, разорвать. Он это знает. Кожей чувствует их ехидные ухмылки и удары хвостов о пол. Или это ветки деревьев стучат с другой стороны окон, умоляя впустить? Реальность и лихорадочная фантазия мешаются. Судорожно, с предвкушением, сбегает по виску капля пота, выдавая хозяина с головой. Тьма чувствует страх по аромату и хищно облизывается, готовясь принять визитёра в свои страстные объятия. Он всегда боялся темноты. С самого детства видел в причудливо искажённых тенях проблески злых сил. Но они обычно исчезали, стоило позвать любимого аники. Сейчас же защитить его было некому. Шаг за шагом ближе к цели. Темно. Слепая чернота хищной змеёй взвивается с пола, глотая ноги, руки и лицо. Остаются только глаза: плоть от плоти беспросветной тьмы. Саске часто-часто моргает, смахивая паутину сна с ресниц, но ничего не помогает. Глаза щиплет, веки безнадёжно опухли, лицо невероятно бледное с лихорадочными пятнами румянца на щеках. Приоткрытые губы жадно ловят ночной воздух. Он шагает несмело, на ощупь ища дверь. Натыкается на расставленные столики и едва успевает ловить летящие с них предметы: портреты, миниатюры, вазы с роскошными букетами уснувших цветов. Во тьме всё кажется преувеличенно надменным, пугающим, враждебным. Холодок пробегает по спине, и мальчик резко оборачивается до хруста в шее, вглядываясь в темноту. Кажется, пусто. А всего секунду назад ему казалось, что чьи-то внимательные глаза наблюдают за его испуганными движениями. Наблюдают… как же не наблюдать? Уверившись в том, что неожиданных гостей из детских кошмаров не наблюдается, Саске уверенности ради ещё немного посмотрел вглубь коридора через плечо и медленно, пробуя на вкус собственные ощущения, обернулся. Он двигался медленно, путаясь в длинной ночной рубашке в пол. Хватался руками за стену, впиваясь ногтями в обои. Он шёл едва-едва, спотыкаясь и едва не падая. Страх был почти осязаемым, но вопреки ожиданиям, детские кошмары волновали его не так сильно, как приближающаяся дверь в комнату Итачи. Простой деревянный прямоугольник с классической ручкой и роскошной цветной росписью. Саске и не думал, что он вызовет в нём такой страх. Тупой, упирающийся во все клетки тела, колючий. Он мешался с нерешительностью, заставляя сердце умирать, заранее переживая стыд, боль, отчаянье и снова стыд. И так по кругу, пока он не почувствует, что сходит с ума. Его страх был ощутим, почти реален, всепоглощающ. Он был каким угодно, но только не безотчётным. Саске точно знал, чего боится. И страх, нагнетаемый затянувшимся ожиданием, пропорционально рос в нём. Он со стороны услышал негромкий дробный удар о деревянную поверхность и лёгкую, как укол, боль в костяшках. Она резанула по рецепторам и сгинула. Осталось только мучительное желание провалиться сквозь землю. Тишина. Демоны мерзко хохочут, демонстрируя ровные зубки. Их дыхание вызывает мурашки по коже. И эта чёртова тишина действует не хуже удавки. Он почему-то был уверен, что Итачи откроет почти мгновенно. Его брат спал весьма чутко, и уж точно всегда знал, а может быть, чувствовал, когда приходил к нему Саске. То, что всё с самого начала пошло не по плану, выбило его из колеи, дезориентировало. Он стоял совершенно ошеломлённый и не понимал, что происходит, хотя ещё ничего не происходило. Рука потянулась к двери и нерешительно постучала снова. Чуть громче. И снова тишина. Демоны сентиментально вытирали слёзы, задыхаясь от смеха. Человеческая глупость и детская наивность. Беспечность и преданность принципам. Какие к чертям принципы? Всё было очевидно. Итачи. Не. Мог. Не. Услышать. В конце концов, он же его брат. Саске сполз по стене, утыкаясь мокрым лбом в упоительно-холодную поверхность двери. Он ушёл спустя час, едва способный двигаться. Конечно, Итачи не мог не услышать. Не мог не почувствовать его взгляд. Больше всего его поразило то, что он смог НЕ открыть. Его шаги были слышны даже человеку. Прислонившемуся к той самой двери, которую он только что оставил. Человеку, ещё держащему ладонь на том месте, где минуты назад располагалась щека брата. Человеку, который словно стирал чужие слёзы, замершие на древесине с той стороны. Человеку, который вот уже час стоял, почти не дыша, не двигаясь, и только пытаясь поймать ускользающее тепло Саске. Мадара стоял у спинки кровати, облокотившись об неё и сложив руки на груди. Его немигающий, алый до черноты, взор был прикован к Итачи. Глаза чуть сощурены, дыхание замедлено, как у пантеры перед прыжком. - Ты не собираешься его останавливать? Зачем он это спрашивает? Это похоже на насмешку: так и хочется проверить, сколько ещё выдержит Итачи. Словно он медик, рассматривающий под светом лампы с чисто профессиональным интересом судороги умирающего подопытного. Бесстрастно он наблюдал за тем, как, глотая вздохи, Итачи выдерживает этот час. Мадаре вдруг стало противно от самого себя. - Это больше не имеет значения. Отныне меня не будет в его жизни. Это было сентиментально. Глупо. Навевало жалость или отвращение. Это было опрометчиво. Но почему-то именно сейчас Мадара почувствовал себя не вампиром, пришедшим, дабы разрушить их жизни, а дядей, защищающим племянников. Как-то это по-детски… - Ты не исчезнешь из его жизни, Итачи. Ни-ког-да. Поверь моему опыту: такие связи просто так не разорвать. Итачи не ответил. Его отчаянье было очевидно. Он не имел склонности верить утешениям и людям в целом. Возможно, он просто недооценивал Мадару. Возможно, Мадара переоценил себя. ***