The legend of the immortal

*** Его сущность была очевидна. Совершенно чёрная комната, одна единственная, готовая сорваться в пропасть темноты, свеча, и узкие полоски кислого света за прикрытой дверью. Излучающие спокойствие и некое подобие удовлетворения, красные глаза алыми точками сияли в этой тьме. И, вольно трактуя привычную палитру, густой оттенок бургундского вина плескался скупой жаждой на дне его зрачков. Молчание не было ни неловким, ни особо тяжёлым. Мадара понимал, что в данном случае бессмысленно что-либо объяснять, доказывать или просить. Отчасти он надеялся, что однажды кто-нибудь найдёт заброшенную частичку его жизни и вытащит на свет тайну, которую он так тщательно оберегал. И почему-то он был рад, что сделал это потомок Анко, почти с такими же глазами и такой же душой, умело спрятанной за обликом чернокрылого ангела. Он сидел прямо, напряжённый до ощутимого звона мышц. И Мадара снова видел в молодом юноше отблеск связи его брата и девушки, которую он любил больше всех на свете. Он хранил в себе это долго. Так долго, что не был уверен в том, что боль как самое сильное человеческое чувство ещё не сгинуло из его души. Он искал эту старую книжку в библиотеке, отчаянно желая распороть зашитую наспех рану и почувствовать тёплую остроту своего отчаяния. Мадара давно не жил – существовал одними воспоминаниями, ставшими его последней ниточкой, тянущей прочь из густого болота отчаянья. Сейчас один из основателей фамилии Учиха был готов, наконец, щедро насыпать соли на своё сердце, вызывая в памяти самые тяжёлые подробности тех воистину страшных ночей. У вампиров нет кошмаров. Вернее, тех размытых, несуразных отпечатков дневных переживаний, что калейдоскопом мелькают по ночам. Кошмар – это все аспекты их жизни после официальной смерти. Кошмар – это то, что они слышат перед тем, как осушить своих жертв до дна. Кошмар – это сам факт их существования. Мадара, в противовес потомку своего брата, стоял расслабленно, почти со скучающим видом. Он действительно давно хотел, чтобы кто-нибудь разделил тяжесть его бытия. Он хотел, чтобы не просто увидели способности вируса, заразившего его кровь, а душу, пусть истлевшую и искореженную, но ещё живую. И сейчас он просто принял тот очевидный факт, что его собственная жизнь была открыта и перечитана, выужена из недр его загубленной памяти. И что-то вдруг лопнуло, с неотвратимой очевидностью падая в темноту. Его история закончилась давно, а вот история Итачи закончится лишь тогда, когда остановится сердце. Одно единственное сердце, принадлежащее Итачи до конца. Сердце Саске. В глазах Итачи не было страха. Да он этого и не ожидал. Во время боя может раскрыться многое, и для Мадары было совершенно очевидно, что его племянничек выше страха, выше предрассудков и всего того, что заставило бы его сейчас креститься и ползать в рабской позе на коленях, умоляя о спасении. Его жизнь была загублена задолго до Мадары. Предопределённости проклятого рода Учиха было суждено сойтись на двух порочных братьях. И Итачи не испытывал сейчас ничего. Ни интереса, казавшегося в подобной ситуации злой иронией, ни сочувствия, названного его древним предком издевательством, ни страха. Логика, рассудительность, подменившая его истинные чувства во всём, кроме одного, сейчас говорила, что страх – пустое. Если бы Мадара хотел, он убил бы всю его семью. Если бы он хотел, Итачи был бы мёртв. И Итачи, вопреки всему, ещё мог испытывать благодарность. Не за себя, за того, кто сейчас наверняка спит в своей кровати наверху. То, что он прочитал только что, доказывало, что, как бы не менялся Мадара, пока эти хрупкие истлевшие страницы хранят помаять о его человеческой душе, он будет ценить людские жизни. Мадара заговорил первым. - Пройдём в кабинет, здесь, на мой взгляд, не слишком удобно для разговора. А поговорить нам есть о чём, не так ли? *** - Я не ожидал от тебя вопросов и тем более требований рассказать о тех событиях, которые, помнится, так неожиданно прерываются в моём дневнике. Но, дабы не возникло недопонимание, я займу немного твоего времени и расскажу всё так, как это представлялось мне. Ты ведь не против? Итачи ни словом, ни жестом не ответил на этот явно риторический вопрос. Но его глаза, холодные, бесстрастные, были прикованы к лицу его дядюшки. Тот не спеша прикрыл дверь. Щёлкнул замок, возвещая о начале их странного рандеву. Мадара, казалось, чувствовал себя вполне комфортно, почти расслабленно. Он заранее был готов к подобному разговору, а его натура была не склонна к панике: долгие годы самоконтроля сделали его равнодушным не только к посторонним, но и к самому себе. Он неторопливо прошёл от двери, кинул осознанно-брезгливый взгляд на кресло, и встал к окну. Он отодвинул в сторону длинную портьеру из плотной атласной ткани, и, сложив руки за спиной, вперил тоскливый взгляд в окно. Занимался рассвет. Ночь убывала, и узкая полоса горизонта покрылась золотым пурпуром рассветной органзы. Он так давно не ощущал прикосновение косых лучей солнца к коже. Он так давно не видел клубов сизо-серого дыма, стелящихся воздушным покрывалом по земле. И не чувствовал, как щиплет глаза непривычно-смелый отклик зарождающегося света. Он позволил себе глубоко вздохнуть, пробуя на вкус пресный воздух. Всё верно: ни единого намёка на мерзкий запах липкого страха. Он не ошибся по поводу своего племянника. - Итак, - короткая пауза, дань театральности, - мои воспоминания, запечатлённые в этой жалкой книжке, обрываются на появлении Джирайи. Я, кажется, не отдал должное его персоне. С ним мы познакомились по чистой случайности. Я не знал о нём ровным счётом ничего. Кажется, я тогда стоял на палубе корабля, а он предложил мне стакан виски. Мне казалось, что никто не способен понять боль, терзавшую меня каждодневно. А он сразу понял, в чём дело. Потом расстались. Так бывает: люди встречаются и расстаются, и спустя недели боль разлуки притупилась, сгинув среди воспоминаний. Ты должен понять кем я жил всё время. Ты сам такой же. Я не ожидал от его появления ничего. И он, казалось, был каким-то призраком моей старой жизни человека, для которого не существовало ничего, кроме воспоминаний. С тех пор я успел вновь полюбить Анко. Полюбить так, как стоило бы: она стала моей сестрой, которую я готов был защищать как часть своей семьи. И я действительно боялся за неё. Но, так или иначе, он сыграл решающую роль в нашей жизни. Он тоже был вампиром – короткий всплеск тишины. Возможно, Мадара недооценил Итачи, потому что ждал от него чего-то… человеческого. Но вкус его сердцебиения оставался таким же ровным. Похоже, Итачи был неживым не менее его самого. С той лишь разницей, что его сердце билось. - Ты ведь уже понял? Конечно, понял… Не думай, что эгоизм заставил меня стать таким. Ни один человек не станет по доброй воле убийцей, лишенным вечного покоя. И в моих словах не будет оправдания себе: такому нет оправдания. Желание защитить свою семью заставило меня спросить: как обрести силы достаточно, для того чтобы противостоять Змею? В мире лишенных теней есть две касты, между которыми огромная пропасть. Перейти на другую сторону не удавалось никому, кроме Орочимару. Каста истинных вампиров, их ещё называют аристократами, способна в самый жаркий день гулять под солнцем и носить серебро. В их существовании заключено величайшее противоречие: они бессмертны и за вечность платят человеческой сущностью, но вопреки всему им дан исключительный шанс искупления своих грехов. Они составляют высший класс общины лишённых тени и избегают открытых столкновений. Вторая каста вампиров ненавидит аристократов. Они подчиняются лишь до тех пор, пока ты можешь доказать свою силу. Если они почувствуют вкус твоего страха, то первыми разорвут тебя на куски. Их положение шатко и нестабильно, ведь они могут позволить себе только ночные прогулки. И… они смертны. Конечно, сила самого ослабшего вампира превосходит человеческую, но их бессмертию есть предел. Вороны или ночные адепты уязвимее своих сородичей. Получив в залог бессмертия кровь аристократа, они вынуждены подчиняться зову хозяина. Аристократы же подчинены лишь своей жертве. Но истинным вампирам не нужен страх солнца, чтобы чувствовать тяжесть своего проклятия. Поверь, судьба аристократа во много раз хуже любой другой. Ритуал, благодаря которому ты теряешь в одночасье свою жизнь, гораздо страшнее того, что представляется смертным. Это можно назвать настоящей экзекуцией, жестокости которой позавидует святая инквизиция. Этот чёрный обряд рвёт твою душу на окровавленные лоскутки, и боли от этого хватает на десятки веков вперёд. Кровь таит в себе много больше информации, чем старые книги и портреты. Самые отчаянные мысли, тайные воспоминания, и малейшие оттенки чувств сокрыты в багровых каплях. Не случайно именно кровь становится жертвенным вином, выпив которое переходишь последнюю черту, вырывающую тебя из круга людей. Кровь – чернила, которыми написан договор со смертью. Жажда, сопровождающая вампира – это желание ощущать эмоции, которых они со временем лишаются. Наша жизнь со временем становится похожа на кому. И только ради этих кратких мгновений вампиры продолжают своё бессмысленное существование. Тебе ведь известно, что самое сильное чувство – это любовь. Чувство, которому нет равных по силе. Ненависть, страх, отчаянье отходят на второй план. И нет ничего, что могло бы это чувство испачкать. Прости, я изъясняюсь неясно, но эту логику трудно понять. Я испытываю твоё терпение и свой исключительный шанс доступно объяснить сущность, отвлекаясь по мелочам, но осмелюсь сказать, что о крови мы судим по её вкусу. И поверь, за годы бессмысленного существования учишься по малейшему оттенку рассказать о человеке буквально всё. Признаться, тем днём, во время поединка, я почувствовал и твою кровь. Вряд ли ты заметил. Человек, отдающий на алтарь бессмертия всю свою кровь до конца, становится жертвой новорождённого вампира. И только связь двух людей, настолько крепкая, что смерть отступит перед ней, способна дать вампиру шанс на искупление. Понимаешь, в чём разница между аристократом и вороном? Первой жертвой истинного вампира становится исключительный, самый важный человек. И боль от его потери никогда не превратит вампира в грязное животное, живущее лишь инстинктами. А ночные адепты всего лишь убивают ради развлечения, ради своего существования. Их удел – быть пленниками ночи, заложниками своей пустой жажды, которую не утолить никогда. Змей – единственный, кто решился противостоять воле богов. Он получил бессмертие так же, как и сотни честолюбивых глупцов, которые думают, что сила и власть искупят всё. Он продал душу за то, чтобы узнать все секреты вечности. Никто в здравом уме не променяет жизнь на её тень из-за такого. И, тот, кто уже перешёл черту отлично знает, что секретов у вечности нет. Так или иначе, он не остановился. Продал сотни чужих душ за возможность не прятаться от июльского солнца. Никто точно не знает, как ему это удалось, но однажды он сумел преодолеть барьер. Ты, Итачи, возможно удивишься, но даже после смерти можно остаться человеком. Продолжать ценить человеческие жизни, хранить в памяти что-то, что отделит тебя от животного. Но Орочимару навсегда потерял человека в себе. Убийство стало его развлечением, наслаждением, удовольствием. Кровь – вином, человеческая жизнь – пылью. Его не пугает солнце, но глаза навсегда потеряли способность видеть свет. Змей не из тех, кто просто так оставляет своих жертв. Мне следовало понять это раньше… Мы боролись до конца. Змей привёл с собой несколько адептов. Дом сожгли, прислугу растерзали на наших глазах. Той ночью выжили только мы, и только потому, что Джирайя вовремя появился. Тогда я впервые заподозрил, что лояльность к нашему семейству и дружба со мной – не единственное, что заставило его вступить на нашей стороне. Его и Орочимару связывала личная вражда. Но долго жить, постоянно скрываясь и убегая с место на место, мы не могли. Вампиры, поверь, есть в каждом сколько-нибудь значимом городишке, а Змей внушал им такой страх, что противостоять ему не могли даже они. Нас выследили спустя полгода. Мой брат погиб, защищая нас от воронов. С тех пор, как бы парадоксально это ни было, я их ненавижу. Есть, конечно, действительно достойные люди, но тех тварей я не прощу никогда. Они убивали с таким наслаждением, извращённой кровожадностью. Кровью были залиты все улицы. Я убил бы их всех, но меня опередил сам Змей. Видишь ли, вампир, войдя в азарт охоты, теряет над собой контроль. Это вопрос дисциплины, самоконтроля и опыта. Они же были новорождёнными новичками, выбранными самим Орочимару. И вовремя остановить себя не могли. По сути, они спасли Анко от агонии пыток и заточения в лаборатории Орочимару, а меня от вечного страха и боли за её неизвестную судьбу. Но благодарности я к ним не испытываю… Они осушили её практически полностью. Бросили, неожиданно насытившись, и ушли. Когда о нарушении приказа узнал Орочимару, он пришёл в бешенство и убил их всех. Анко умирала у меня на руках. Самое страшное было то, что я ничего не мог сделать. Просто наблюдать за тем, как постепенно стихало её дыхание. Жизнь угасала в её глазах постепенно, но неотвратимо. Ещё после смерти Изуна она потеряла желание жить, и я с трудом поддерживал в ней жизнь, надеясь на то, что материнская любовь вытянет её из ямы безумия. Но силы всё равно покидали её. Только спустя сотню лет я понял, что она спланировала всё, вплоть до мига своей смерти. Она сама предложила мне свою кровь. Подставила разодранную шею и, со слезами на глазах, попросила защитить её дочь. Я дал клятву защищать её семью. Из поколения в поколение я слежу за её потомками, защищая и направляя. Я не враг ни тебе, ни Саске. Итачи кивнул, сохраняя безмолвное состояние. Он был выше устоявшихся понятий, и то, что поведал ему сейчас дядя, настолько по крови далёкий, что и родственником его можно было назвать с великой натяжкой, вовсе не значило, что он будет шарахаться на каждом углу и прятать шею, обвешивая дом чесноком. Вопрос доверия здесь не обсуждался. Даже мысленно. Даже намёком на сомнение. То, что сейчас было озвучено – Итачи был уверен, что это был первый и единственный раз, когда далёкий потомок клана рассказывал о событиях той ночи. Итачи вопреки здравому смыслу не испытывал ни отвращения, ни жалости, ни страха. В словах Мадары не было ничего, что заставило бы изменить его мнение о личности последнего. И, как он и сказал, не было ни намёка на оправдание. Но Итачи действительно понимал его. Он просто представил, что на месте неизвестной, такой далёкой, мысленно напоминающей образ нежной, хрупкой Микото, будет Саске. Человеческая сущность бунтовалась появившейся ярости, но делала это так тихо, неуверенно, словно тоже была на стороне необузданного демона, что готов был растерзать первого, кто коснётся его маленького брата. Он неожиданно остро вспомнил тот холодный весенний вечер, когда зверь внутри умолял растерзать в неспешном изяществе тех, кто посмел ударить Саске. Он и не думал презирать Мадару. Что такое больная любовь, он знал как никто. Зато теперь предельно ясной и одновременно туманной становилась причина появления Мадары в этом доме. Вряд ли он просто соскучился по далёким родственникам. А это значило, что есть нечто, что было много важнее устоявшейся привычки к одиночеству. Но Мадара не спешил раскрывать всех карт. Хотя нет, он скорее благоразумно дал Итачи время на раздумья. Он никуда не торопился. Его время исчислялось бесконечностью, а везде, где стоило или не стоило опоздать, он уже опоздал. Теперь его вряд ли что-то интересовало, и, оставив Итачи одного, направился на улицу, чтобы совершить одинокую прогулку. Старая привычка уставшего романтика. Человек, умирающий внутри кровожадного убийцы, ещё помнил послевкусие уходящего солнца. Пропасть, равная человеческой жизни, по-прежнему мешала Итачи, но возможно это было даже хорошо. Возможно, глубже, чем сейчас, в чужой мир проклятых существ погружаться не стоило. Ведь, кто знает, какие последствия это за собой ведёт. Хотя… Итачи заранее был втянут во всё это, и единственным обстоятельством, что в какой-то мере оберегало его от полного падения, это влияние его дяди. Провокация его появления не осталась незамеченной, но вовсе не сулила полного освобождения от нависающей угрозы. *** Он всегда был склонен к некой театральности, и мебель вкупе со всеми предметами интерьера и самим зданием полностью соответствовала его настроениям. Просторный зал с неким напоминанием о забытом изяществе и роскоши. Ночь выгодно скрывает трещины на стенах. Ало-пурпурные обои с рисунком из роскошных лилий большей частью ободраны, но глянцевый рисунок изящными вспышками чистейшего серебра проблёскивает сквозь лунный свет. Куски изорванных полотен свисают длинными резными лоскутами, и их тени, спотыкающиеся о свободно попадающий сквозь распахнутые окна ветер, рисуют на полу роскошные, таинственные узоры. Полуистлевшие занавеси, колышущиеся от нежнейших порывов ветерка, подобно свадебной фате вздымаются вверх, покрываясь рябью. Старые, запылённые картины в потускневших, местами живописно обуглившихся рамах, украшали стены. И пустые, мёртвые взгляды выцветших глаз на портретах с укором, недружелюбной, скупой строгостью взирают на собравшихся, словно презирают их за то, что осмелились нарушить покой мёртвых. Бюсты высоких, пышных барышень и мускулистых, преувеличенно идеальных мужчин с одинаковыми кудрями и едва скрытыми гранитными складками ткани телами. Слой пыли облюбовал их плавные изгибы, а пепел сделал однообразно скучные белые краски бесцветных лиц чуточку более реальными, трагично-ощутимыми. Странное ощущение, что их слепые, выеденные огнём, глаза следят за твоими движениями, становится всё чётче, яснее. Высокий, куполообразный потолок с балочными перекрытиями, на которых, дрожащим чёрным воском блестят крылья летучих мышей. Их тихий, свистящий писк приносит злорадное удовлетворение, как бы тонко намекая на их очевидную связь. Хозяин любит этих чёрных, слепых тварей как домашних любимцев, и в чёрных бусинах их глаз видит отражение себя. Уродство воспринимается как признак благородства. Во всём мрачном, зияющем пустотой, пространстве ощущается отпечаток его безумной личности, его агонии, сумасшествия. Он сидит на роскошном кресле, составляющим своей вычурной пригодностью яркий контраст с общей атмосферой разрухи и запустения. Высокая спинка, резные подлокотники, алый бархат сидения и позолоченные силуэты кобр, распустивших капюшоны, с обеих сторон создавали впечатление, что змеиный король нашёл своё трон. Расслабленная поза властного, искушённого зрелищем зрителя, взирающего с высоты своего пьедестала на хаос сцены. Один локоть лежит на подлокотнике, подпирая голову. - Господин, вы уверены в своём решении? Я думаю, что не стоит… Тихий, шипящий смех соскальзывает низкой нотой, теряясь среди напитанного холодом ночного воздуха. - О, мой дорогой, ты меня удивляешь! Ты же сам показал мне этого очаровательного юношу, а теперь отговариваешь? Это на тебя не похоже. Неужели, ревнуешь? – в голосе неприкрытая, откровенная ирония, подкреплённая шелестящим смехом. - Я выше этих человеческих глупостей, - немало уязвлённый столь откровенным упрёком, его голос приобретает силу и решительность, а плечи расправляются. - Ну-ну, не стоит так остро реагировать. Я же просто пошутил. Но, должен признаться, что этот юноша меня просто покорил. - И что же в нём вам так понравилось? - резкий, проницательный взгляд стрельнул в сторону своего верного питомца. Как истинный знаток чувств, он прекрасно чувствовал ревность в его голосе. И это его, признаться, позабавило. - Ну как же. Ты-то должен знать, что мне нравится, не так ли? А этот мальчик действительно в моём вкусе. Чёрные, небрежно-длинные волосы, которых так и хочется коснуться. Абсолютно непроницаемые, глубокие глаза настоящего демона. Он похож на чёрную пантеру: кровожадный, беспощадный, несомненно великолепный… Мне кажется, мы – сыны ночи должны ценить исключительное величие этой властной красоты. Но больше всего мне нравятся его глаза: такие спокойные, властолюбивые, всегда серьёзные. Очаровательные глаза. Совершенство беспросветной тьмы… О, поверь мне, этот мальчик не видел света так же давно как и вы. И тебе бы следовало поучиться у него поведению. - У этого человеческого щенка? - Ты к нему несправедлив. Этот юноша имеет все шансы стать одним из нас. И я попросил бы тебя уважительнее относиться к потомку древнего клана. Если бы ты только видел, как он сражался! Признаться, я не ожидал такого прекрасного результата от моей маленькой просьбы. Но он показал себя во всей красе. Только подумать! Когда дело касается лично его – он само спокойствие и невозмутимость. Но стоило немного поиграть на его братских чувствах… О, ты просто не представляешь, какое наслаждение я испытал, наблюдая за его сражением! Его глаза оставались такими же беспросветно-тёмными, когда он вытаскивал катану. Рука не дрогнула ни на миг – я едва успевал следить за его движениями. Только подумать, как быстро, молниеносно он двигался! Если бы ты видел! Даже ты, мой дорогой Кабуто, ещё не в состоянии двигаться так быстро, а ведь юноша – всего лишь человек. Но глаза у него воистину демонические! Кровь стекала по его оружию, но я едва обратил на это внимание. Я проникался его пренебрежением и даже не думал о голоде. Зато когда он ушёл… Дерзкий наглец! Не пожелал продемонстрировать своему дражайшему братику результат своих деяний. Мне так хотелось вырвать мальчишку из его рук. Выпить, осушить до конца. Показать, каким очаровательным может быть его аники в гневе. И получить их обоих! - Но господин, вы уверены, что это разумно? - Разум – это блеф, обещающий лишь скуку. Я хочу их, по крайней мере, его. Если выбирать между этим непокорным, властным гордецом и наивной пташкой с таким детским желанием видеть во всём лишь добро, я выберу Итачи. Саске я успею взять, но чуточку попозже. А вот он… думаю, придётся приложить немало усилий, чтобы он мне покорился. Мне уже не терпится увидеть его снова. - Но господин! Я не думаю… - Ты оспариваешь моё решение? – в голосе сталь, сдобренная каплями яда. Она рассекает кожу без единого касания, мыслью, током пронзая сознание. Он распалился почти мгновенно. И опасность тягучими волнами неуправляемого гнева хлещет раскалившийся воздух. Ни одному кукловоду не понравится, когда его марионетка пытается выйти из власти. Собеседник неуверенно сглатывает и отводит взгляд, в котором плещутся ещё живые эмоции. Сомнение, которое он желал бы оставить при себе, так ясно сквозит в его размазанных, неуверенных жестах, что ОН мгновенно подцепляет невысказанные предложения, оборванные в самом начале. И ухмыляется, надменно, обнажая идеально-ровные, белые клыки; ждёт, когда же он сдастся, позволит растерзать себя, унизить, наказать за вольность, но выскажет то, что хочет. Глупый. Он ведь не понимает, что ОН просто играет с ним. - Нет, я вовсе не собирался вас останавливать. Просто… - шёпот, так откровенно рассекающий мёртвую тишину, понятен им обоим. ОН чуть щурит глаза, словно от яркого света, отчего приобретает прямо-таки очевидное сходство со своей любимицей, что лежит на его шее и тихо шипит сквозь сон. Ухмыляется чуть шире, наслаждаясь этим представлением, отлично. - О, не стоит так открыто ревновать, мой дорогой! Ты же знаешь, как я не люблю ревнивцев. Позволь оставить за собой право единственного монополиста. Я хочу, чтобы он примкнул к нам прямо в день своего восемнадцатилетия. Тогда он навсегда останется моим ледяным мальчиком. И, пожалуйста, не повреди моих драгоценных братьев раньше времени… Фарфоровых кукол, особенно таких прекрасных, лучше беречь, они ведь так легко ломаются… ***