The legend of the immortal

*** - С днём рождения, Итачи! – голос чуть дрожит от непривычных чувств. Что-то похожее на сожаление… Она так не хочет, чтобы её эгоизм был виден. Мамин голос похож на нежный перезвон колоколов. Трепет сладостных нот в её ласковом тоне почти завораживает. С детства знакомые руки поглаживают волосы в трогательно-утешительном жесте. Кого она утешает? Его, вмиг повзрослевшего, сбросившего, наконец, оболочку куколки и ставшего свободной бабочкой? Или себя, медленно теряющую своего старшего сына? «Только подумать, моему сыну уже восемнадцать. Моему маленькому мальчику… Ах нет, нельзя, нельзя расплакаться. Иначе Фугаку опять скажет, что я слишком сентиментальна. Глупый, разве для женщины есть что-то важнее детей? Время проходит так быстро! Ведь совсем недавно он лежал в колыбельке, а я его качала. Помню, он всегда был такой серьёзный. Даже в детстве плакать не любил. А сейчас он уже такой взрослый. Скоро вырастет и Саске. Мальчики, мои маленькие мальчики так быстро растут!» Микото обнимала сына за плечи, он гладил её длинные, шелковистые волосы, прекрасно понимая, что слова сейчас значения не имеют. Она прижималась как-то судорожно, чуть боязливо, не веря, что прошло так много времени. Она словно не верила, что Итачи успел стать таким взрослым, что ему больше не нужна её материнская забота. - С днём рождения! Голос отца более сдержан. Он не привык напрямую говорить о своих эмоциях, и сейчас кажется чуть более холодным, чем есть на самом деле. В его глазах яркими искрами – гордость. Он всегда гордился своими сыновьями. Хоть и никогда не говорил им об этом. К чему? Итачи итак это знает. А Саске? А Саске расскажет об этом Итачи. Итачи кивает, не пытаясь держать под контролем лицо. В последнее время он слишком устал от этой банальной лжи. А родители… они поймут. Или не заметят. Он молчит. Ждёт одного единственного поздравления, не решаясь даже взглянуть в сторону Саске. Он стоит за матерью, глядя бессмысленным взглядом куда-то в сторону, словно его это не касается. Мимолётный взгляд, и Итачи мгновенно понимает всё. Опухшие, покрасневшие веки, расплывчатый взгляд, необычайно прямая спина и – опущенные плечи. Мадара стоит в углу комнаты, привычно сложив руки на груди. Наблюдает больше за движением облаков за окном, чем за церемонией, сложившейся веками раньше. Его не устраивает сложившееся положение. Хотя не меняется ничего, он постепенно теряет терпение, желая избавиться от назойливо липнувшего аромата. Вокруг так много всего! Обычно можно просто отключиться, избавиться, сгинуть среди этой разноцветной массы лжи и обмана, придумав себе театр и портьеры, закрывающие его самого. Это защитный механизм, наработанный веком подавления своих желаний. Сейчас опасно просто игнорировать свистящий поток информации. Имеют значения любые мелочи, начиная словами и заканчивая вздохами. Преувеличенно равнодушными, судорожно рваными всхлипами. Взгляд вампира как бы случайно хлестнул по забинтованной руке младшего Учихи. Неаккуратная, наспех порванная тряпка за ночь порядком намокла, измялась. И выглядела на редкость привлекательно. Но это раздражало. Трудно поверить, что выдрессированная, покрытая шрамами и рубцами вдаль и поперёк, воля так откровенно сопротивляется настойчивому приказу. Подавляя человеческую сущность, прочь рвётся желание вкусить этой восхитительной, алой, запретной настолько… Его раздражение зашкаливает. Вампир чувствует эту кавалькаду эмоций, излучаемых мальчиком. И морщится, морщится от отвращения, чувствуя, как в его бесчувственном сердце, как в зеркале, отражаются до омерзения сильные чувства. Он просто устал быть зеркалом, поглощающим в себе чужие тайны. Он отражает их, отвергает, постоянно прикидываясь, что ничего не понимает. Но аромат крови стереть из сознания не легче, чем вывести пятно с белоснежной скатерти. Искренне белый воздух окрашивается грязными разводами, и чернила рисуют бесподобно-ужасную картинку чужих эмоций. Он не предполагал, что можно так – любить, чувствовать, страдать и снова - любить, пока живо сердце. Это нечто большее, чем больная зависимость и нечто настолько великолепное, что рядом с этим похоронным маршем тщеславия он чувствует себя ещё более ужасным. Защитник, который всё рушит, безымянный родственник, который только врёт и запутывает, погружая их в атмосферу настоящей пытки. Он уходит почти мгновенно, не надеясь на понимание. Какое, к чертям, понимание? Он не нуждался в одобрении даже когда был человеком. Но почему, почему тогда пропадает ощущение одиночества? Рассыпается привычная картина мира, давно созданного и укомплектованного. У него всё есть. Всё, что он считал своим миром. А сейчас вынужденная протекция… опять ложь! В сотый раз ловит себя на мысли, что лишь притворяется незаинтересованным. И дело тут не в обещании. По крайней мере, он надеется, что это не самообман. Слишком глупая ошибка в его возрасте. Нет, с самого начала он хотел сохранить эти жизни вдали от грязи своего существования. И что дальше? Он лишь приближает неизбежный конец их существования. И он это знает. И Итачи знает. Понимает. Или просто догадывается. Удивительно, но изначально этому хрупкому на вид, надменному, эгоистичному юноше было дано понимать много больше, чем обычным людям. Он – венец творения человеческого гения. Он – тот самый гений, что сотворил сам себя и мир вокруг себя. Он воспевает себя и презирает себя больше, чем остальные, потому что никто не смеет презирать. Он так хрупок. Необучен, слаб и зависим. Безвозвратно зависим от слабости быть чьим-то Богом. Ему нужно это не меньше, чем его пастве. Надменный, верный, зависимый от грешной страсти Бог. Как можно верить ему? Твой Бог, Итачи, беззащитен. Твой Бог, Саске, всевластен и одновременно беспомощен. Он целует небо, ударяясь коленями о землю. Он цветёт весной среди родных ему воздушных лепестков. Он ждёт тебя. Всегда. Он твой, и не нужно в этом сомневаться. Ты причиняешь ему боль своим сомнением. Он же признавался тебе? Не раз, не два… губами, словами, языком тела, прикосновениями и взглядами. Сколько тебе? А сколько ему? Восемнадцать. Восемнадцать прожитых жизней за одну единственную. Ты знал? «Кто же связал вас вдвоём, мои маленькие племянники?» Птица, не крикнув добродетельному хозяину на прощание ни одного проклятья, вспорхнула вверх. Усыпая пол белоснежными перьями. Тая среди сизо-светлого неба белой точкой. Хлоп, и пропала. Остались только перья. Мадара смотрел ей вслед, ещё различая, улавливая намёки на взмах крыла. Сегодня ночью будет жарко. Сегодня ночью там, куда сейчас летит его голубь, будет дождь. Он это знает. Это знают облака и сизое небо, расцвеченное багряными всполохами. Это знает птица, предчувствующая опереньем воздушную негу наступающего холода. Но здесь, в долине отцветших лепестков сакуры, восстанет душная летняя ночь. Ты видел? Ты знаешь? Скажи, бесплотный дух, ты презираешь моё стремление защитить этих юнцов? … Я знаю, придёт время, когда они останутся рядом со мной по своей воле. Я знаю, однажды они назовут меня своей семьёй. Я знаю, сегодня ночью будет последний шанс всё исправить. Этот шанс для тебя, Итачи. Я не буду тебя останавливать. Ты сам поймёшь, что всё было предопределено до вас. И в моих глазах ты не прочитаешь осуждения. Ты сам. Однажды. Поймёшь. … А пока нужно всего лишь подождать. *** «Мой прекрасный палач...Я сейчас непослушная жертва, Никакими тисками нельзя удержать мою страсть. Пусть безносая Смерть направляет горячее жерло,- Есть другая и более, более высшая власть! Мой прекрасный палач... Обозначив закат на рассвете, Мне осталось недолго в мучительном свете бродить. Головою отрубленной, падая, сладко отметить Роковой поцелуй на твоей вдохновенной груди..." Ночь кричит, рвётся прочь из оков. Её слепые глаза смотрят прямо в душу, такую же чёрную, такую же бедную, скупую. Она узнаёт своих сынов и тянет свои руки-ветви к ним, призывая окунуться в это незабываемое ощущение покоя. Временно. Мгновенно. Быстро и красиво. Она знает толк в подобных мелочах. Она тихо смеётся, и ироничное заигрывание медленно пробирается под одежду легчайшим порывом ветра, будоража. Приятное ощущение вседозволенности несколько притупляется, когда неожиданно остро вспоминаешь, что… Ты можешь сломать это дерево, можешь вырвать с корнем. Можешь одним резким движением залить булыжники кровью, распоров горло какого-то бродяги. Можешь впиться взглядом в темноту, поделившись одиночеством. Но… Но ты никогда не сбросишь с себя гниющую шкуру убийцы. Но ты никогда не изменишь дарованной тебе грешной судьбы. Но ты никогда не почувствуешь ветер на своей коже. Потому что жар, что ты ощущаешь – это мираж. Иллюзия, чтобы не потерять человеческий инстинкт. Паутина рушится… Под действием ночной росы, собравшейся на листьях. Из-за ветра, которого нет. Потому что иллюзия сработала не до конца. И нити всё тоньше. Волокна легче… Паук неправильно составил комбинацию. Паук что-то опустил. Паук перепутал сплетение. И это ясно до начала боя, бессмысленного, но вопреки всему желанного. Скажи, Змей, а ты тоже жаждешь сегодняшней ночи? И серебристая ниточка тянется по воздуху. Паутина распадается. Под взглядом чёрных глаз. Под давлением несуществующего обещания. Правда в том, что он заботится об этих человеческих птенцах. Мадара усмехается детской наивности своих мыслей. Его смех сливается с хохотом госпожи-ночи, приютившей его сегодня. И пустота лопается, растворяясь среди иллюзий. Паутина порвана. Она намокла и не выдерживает давления. Чёрный плащ соскальзывает с острой ключицы, падая в ловушку длинных стеблей. К чему этот маскарад? Он не чувствует холода. Как и жары. Как и сожаления. Он чувствует лишь нарастающее возбуждение перед предстоящим поединком. И вибрацию земли под легчайшими шагами такого неожиданного – такого желанного – гостя. Ах, увы, это всего лишь его любимая пешка. А жаль. Он бы желал поприветствовать своего противника. А крысы… они приветствия недостойны. - Рад приветствовать вас, глава клана Учиха Мадара. Хороший мальчик. Послушный крысёныш своего крысиного пастыря. Прибыл вовремя. Полночь уже скоро. Он остановился впереди. Довольно далеко. Настолько, чтобы Мадара не смог убить его с одного удара. Расчётливый гадёныш! Предугадал. Что ж, не зря первыми с корабля бегут именно его сородичи. Он остался точно таким, каким его запомнил Мадара. Остался при своём маскараде. Омерзительно. Грязный, рваный в нескольких местах пиджак европейского кроя. На лацканах неряшливая бахрома и застывшие капли крови. Да, только крысы так небрежны в своём одеянии и так невежливы к своим жертвам. Нужно уважать тех, кто позволяет тебе жить! Возгордился. Решил, что, будучи любимой фигурой змеиного короля, может позволить себе такие откровенные насмешки. Противно. Те же очки с грязными круглыми стёклами, косо сидящие на переносице. И, чёрт возьми, смешно. И как он посмел явиться на сражение в таком неподобающем виде! Из-за его спины выходят ещё несколько теней, комплекцией напоминающих вместительные шкафы-гардеробы. Хищные оскалы демонстрируют отполированные, бритвенно-острые клыки. Они не столь сдержанны, а попросту развязны и смотрят на спутников Мадары с откровенной похотливой жаждой. Омерзительно ощущать эти оценивающие взгляды. Наверняка они ещё совсем молоды и не особо понимают что-то в этикете поединков. А значит, нападать будут напролом, бить наотмашь и кричать громко. Что ж, Орочимару никогда не заботился о сохранности своих новорождённых игрушек. Мадара остался стоять в том же положении, прислонившись спиной к дереву, и только повернул голову в сторону вновь прибывших. Всего их было человек десять-двенадцать. Только один из них, за исключением Кабуто, выделялся своей изломанной геометрией тела. Юноша, которого хотелось бы назвать мальчиком, стоит позади основной группой. Хрупкая, едва различимая фигура, детские черты лица и – пронзительные, ледяные зелёные глаза. Глаза настоящего убийцы, настолько жестокого, насколько обманчива его внешность. Мадара схлестнулся с ним взглядом буквально на мгновение и даже, кажется, почувствовал дыхание его ненависти в глубине чёрных зрачков. Но это было совсем не та ненависть, о которой стоило беспокоиться. Мадара посмотрел на них и почти мгновенно отвернулся, продолжая разглядывать прямоугольники тёплого света окон особняка Учиха. Компания ощетинившихся, наглых грубиянов удивительным образом контрастировала с располагающими пейзажами и смотрелась донельзя грубо. Хотелось вычеркнуть их, закрасить краской, растворить кислотой, чтобы избавиться от неприятного ощущения незавершённости. Мадара, как истинный перфекционист не терпел несовершенств, каковыми и являлись эти продавцы душ. Там, наверняка, уже начался праздник. Кабуто смотрит на Мадару вопросительно, словно ожидая его ответа. Учиха его взгляд, полный заискивающей любезности, не доставляет удовольствия. Совсем наоборот. Где-то тихо играет музыка… И он точно знает, что тепло, но не чувствует этого. Знание и вера - вообще разные вещи. А верить в то, что он человек – глупо. Где-то пробка со звучным хлопком вылетает из горлышка, и восхитительно белая пена рвётся прочь из бутылки, падая прямо в бокалы. От них нестерпимо пахнет кровью. Какое убожество. Какое презрение они вызывают. Как раздражают. Две реальности схлёстываются между собой. - И как же поживают братья Учиха? – громко произносит Кабуто, и его свита заливается грязным смехом. Зря он это сказал. Мадара смотрит ему прямо в глаза, игнорируя зеркальный отблеск. Он прекрасно знает, почему Кабуто носит очки. Это страх. Страх перед хозяином, который способен прочитать все его мысли по выражению глаз. Правда в том, что очки не помогут. Глаза зажигаются багрянцем. В темноте это выглядит особо завораживающе, и свита противника несколько стушевалась, почувствовав во взгляде алых глаз силу господина. - Ты как всегда не забываешь о вежливости, - максимально холодным тоном замечает Мадара. - Неужели вы лично встречаете нас? Не думал, что удостоюсь такой чести. Мадара позволяет себе короткую штрих-усмешку, и жабья улыбка кислотой сползает с лица Кабуто. - Ну почему же. Разве нам не полагается одинаковое количество фигур на доске? Белое перо, качаясь на воздушных качелях, опускается между ними, знаменуя начало поединка. А где-то там уже начался маскарад… *** Мягкое кресло в комнате возле окна. Темно. Сгустки ярчайшей синевы теряются где-то за пределами нечёткого прямоугольника лунного света, сочащегося сквозь прозрачные занавески. Всё это так знакомо. И комната, в которой он провёл своё детство. И мягкая кровать с высокой спинкой. И это кресло. И комод. И этот таинственный лунный свет, что часто не давал ему покоя. И столько воспоминаний… Кровать, на которой он засыпал все последние годы, глядя на потолок в попытке уничтожить взбунтовавшееся сознание. Кажется, он помнит каждую из ночей, проведённых в этой комнате. И кресло. С мягкой ситцевой обивкой. И резной спинкой. Саске любил сравнивать это кресло с его личным троном. Играя со старшим братом, он склонял голову перед его величеством, вставал на одно колено, роняя шутливо-восхищённые взгляды на царственную фигуру аники, и спрашивал с придыханием: «Что изволит господин?» И его глаза сияли. И Итачи позволял себе улыбку, столь несвойственную его сдержанной натуре. И комод. Старинный комод с коваными ручками. В нём сейчас лежит гребень, который Микото когда-то подарила Саске. Он забыл его здесь в последний раз, когда по привычке пришёл расчесать волосы Итачи. Он, кажется, помнил, как дрожат эти руки, как сверкают его угольно-чёрные глаза и шепчут что-то судорожно губы, обжигая сладостным дыханием кожу шеи. Он помнил, как таяла граница дозволенного в этих украденных часах покоя и нежности, которые он источал для отоото. И лунный свет. Сколько раз он думал о том, как всё это бесполезно и глупо? Сколько раз по ночам смотрел на эту молочную пелену и вспоминал, вспоминал любимый хрупкий силуэт на фоне чёрных стеблей, окружённый мягким сиянием. И теперь кажется, что он предаёт эту комнату. Укоряюще нависают стены, удручённо вянут цветы в вазе, и сентиментально трескается бесшумными слезами тишина. Он сидит в этом старинном кресле и не верит, что должен покинуть свой придуманный трон. Он словно бы подвёл итог своей жизни. Словно умирает. Словно его жизнь прекратится с последним ударом часов. Это так странно. Он всего лишь повзрослеет. Завершит то, к чему двигался последние восемнадцать лет. Покинет этот дом и уедет в Лондон, на съедение промозглому туману. Он знает об этом, он знает… Всё решено давно, и не имеет смысла что-то менять. Он уедет завтра. А комната останется немым призраком напоминать Саске об исчезнувшем старшем брате. Всё это так странно. Если он не уедет, Змей начнёт охоту за Саске. Если уедет – Мадара сможет защитить его. Простая логика, в которой десятки неизвестных. Итачи уверен: Мадара огласил не все исходы. Он ни разу не заговаривал о своих сородичах. Вообще то, что он обронил, как стать вампиром, было изначально весьма странно. Учиха сомневался, что рассеянность и безмятежность в характере его дяди. И это наводило на определённые мысли. Есть, конечно, определённая возможность, что некоторая недосказанность их недавней аудиенции была плодом его подозрительности, и Мадара искренне стремился преподать своему любезному племяннику необходимую информацию, но… Это было похоже на попытку склеить разбитую вазу: не все кусочки совпадали. Чтобы собрать всё вместе не хватало песчинок, закатившихся куда-то за спинку кресла. Вампиры… у них есть своя иерархия. Свои правила и свои игры, во многом более жестокие, чем у смертных. Возможно ли, что Мадара продумал их разговор до его начала? И мог ли Итачи сам попросить бессмертие в обмен на возможность защищать Саске? Нет, нет, Мадара знал, что он на это не пойдёт. Не подвергнет Саске риску. Ни за что. Значит, именно поэтому он не заговаривал с Итачи о возможности обращения. Сегодня его в поместье не будет. Познакомившись, хотя и весьма бегло, с экстравагантными методами Змея, Итачи признал, что этой ночью, скорее всего, им следует ожидать второго акта представления. Он лишь спрашивал себя, кто будут участники этого кровавого действа. Сейчас он не был способен думать об этом. Мысли, как цветные блики на окне, танцевали бешеный танец в его голове и мешали, бесконечно мешали ему собрать все подсказки воедино. Размышления тяжким грузом висели на его плечах, и он почти забыл о некоторых обстоятельствах, которые… Вовремя постучавший слуга напомнил ему о том, что пора на сцену.