The legend of the immortal

*** «Я не верю в сказки - Слишком циничен для этого, Все остановились и смотрят, А я позволяю» (с) Густые сумерки медленно перерастали в непроницаемую ночь. Небо выглядело так, словно неаккуратный художник столкнул на полотно банку с чёрной краской. По угольно-чёрному небу расползались пятна искрящейся синевы. Брызгами, крошечными точечками, сплетенными в причудливую сетку, сияли такие далёкие, такие манящие своим беспрестанным светом звёзды. Млечный путь цепочкой полупрозрачных, сверкающих капелек небесной росы вился свадебной, белой лентой по чернильному небу. Хотелось коснуться, непременно, кончиками пальцев, зацепить воздушную ткань за шлейф и потянуть на себя, надевая, словно фату, хитросплетение звёзд. По земле струилась молочная пелена тумана, плотным одеяльцем укрывая уснувшие бутоны цветов. От реки, что чёрной лентой-зеркалом сейчас стыла за рощей, веяло той особенной свежестью, которую чувствуешь лишь, когда иссыхающая от усталости и жажды земля мокнет под дождём. Летний, тёплый воздух благоухал ароматами полевых цветов. Где-то далеко шелестела колосьями золотистая нива, казавшаяся во тьме гладью моря. Лёгкий ветер пробегал по верхушкам деревьев, и листья, не в силах терпеть, срывались следом за ним, и летели, кружились, падали… Сегодня ночью в поместье клана Учиха собралось роскошное общество. Леди в длинных юката или в шикарных платьях с тугим корсетом и пышными юбками, стелющимися по полу, на европейский лад собирались в стайки, обменивались последними новостями и самыми отборными сплетнями, кружили, подобно ночным мотылькам, по залу, высматривая кавалеров на сегодняшнюю ночь. Их глаза словно искрились приторно-сладким предвкушением удовольствий, которые сулил этот праздник. С неизъяснимым выражением услады на лицах они высматривали в толпе зевак и сплетников своих будущих жертв, флиртовали направо и налево, раздавая всем охотникам многообещающие комплименты, и раздаривали улыбки, полные заискивающего веселья. Их пёстрые наряды были один краше другого. Каждая соревновалась с окружающими в умении преподать себя, продемонстрировать наиновейший туалет или обрадовать искушенных слушателей особенно вожделенной сплетней. Они хохотали, без конца улыбались, хихикали и задорно смеялись, болтали без умолку. Они собирались группками по несколько человек и, держа в изящных ручках бокалы с шампанским, обсуждали своих знакомых, с тонкостью и изяществом, присущим слабому полу, высмеивая те или иные глупости и смешные неурядицы. Или же критиковали особо горделивых кавалеров, обходя невежеством, впрочем, хозяев вечера, справедливо полагая, что им позволены такие мелочи, вроде гордости и лёгкого налёта надменности. Более того, они даже считали, что им молчаливость и гордость идут, делают их более таинственными. Особое внимание они уделяли подрастающему юноше – будущему главе клана. Он решительно ничем не мог раздосадовать или не угодить дамам, и те с восторгом, несколько смущенным, но вполне ожидаемым расхваливали в красках его фигуру, точёные линии и прекрасные, удивительно-взрослые глаза. Кавалеров на празднике тоже хватало. Они старались выделиться не менее дам, правда, используя более сдержанные приёмы. Большинство придерживались традиционного стиля и изящно вышагивали в кимоно, элегантно придерживая ручку катаны или меча. Решительно, сегодня блистали все. Но, конечно же, на фоне хозяев бала, все словно бы чуточку меркли, отходили на второй план, терялись, преклоняясь перед этой воистину величественной красотой. Они появились в зале так неожиданно, так мгновенно, так царственно, что у всего общества просто перехватило дух. Они, не выдержав, задохнувшись от неожиданности, с трясущимися от раболепного восторга ногами, замерев на томительно-долгие секунды во времени, но уже не в силах отвести взгляда от них, просто приседали, в знак уважения снимая шляпы и низко-низко склоняя головы, в воистину заслуженных поклонах. Тонкая, словно накрахмаленная ладонь Микото лежала на крепкой ладони мужа. Длинные пальцы, украшенные тонким ободом золотого кольца венчали длинные алые ногти. На ней была длинная, в пол, юката с украшением из восточного узора с вензелями и крохотными бусинами, похожими на шапки снега, присыпающие ветви рябины. Подол роскошного одеяния струился по полу алым бархатом, следуя за своей хозяйкой. На спине был выгравирован знак их клана: веер, тушащий разгорающееся зарево пожара. Казалось, этот знак сочетает в себе важнейшие черты их натуры: нерушимое спокойствие и неугасимая страсть в сердцах. Воистину завораживающий контраст. Длинные смоляные пряди ниспадали на точёные плечи одной волной, лишь на самых кончиках поднимаясь к верху. В её волосы были вплетены тёмно-фиолетовые орхидеи: удивительно красиво они смотрелись на угольных прядях. На тонких атласных нитях поблёскивали настоящие крупинки бриллиантов, создавая впечатление, что соцветия плачу утренней росой, роняя капли на плечи женщины. Она была похожа на хрупкий, невообразимо-прекрасный цветок. Казалось, одно её движение, один взгляд прекрасных глаз под опущенными в смущении ресницами, и юноши вынут из ножен катаны лишь для того, чтобы залить пол под ногами восхитительно-алой кровью. Фугаку выглядел как всегда величественно, непреклонно, словно празднество, устроенное в честь его младшего сына, его и вовсе не волновало. Гордо выпрямленная спина, прямые контуры плеч в самом простом, а потому самом заметном, чёрном кимоно. Жёсткие чёрные волосы в искусном беспорядке. И отстранённый взгляд чёрных глаз. Он выделялся среди всех своей неподкупной, немного дикой, суровой красотой. Его плавные, но словно бы рваные движения вызывали из глубин памяти воспоминания о море во время шторма. Неспокойная, бушующая красота раскатистых волн, бьющихся искрами об острые скалы. Он был воплощением пустой, монотонной красоты застывших в напряжении скал и страстной, неудержимой силы морских волн. Чуть впереди них шли Итачи и Саске. Зал не сдерживал восторженных вздохов. Воздух словно заискрился от их жадных взглядов, в которых плескались все чувства их хозяев: гнев, зависть, смущение, восторг, умиление, желание, страсть. Пожалуй, последнего там было более всего. И, хотя все старались выглядеть максимально незаинтересованными, их алчные взгляды говорили лучше любых слов о том, как же жаждут они, чтобы их заметили. И плевать, даже если это будет ледяной, презрительный взгляд. Даже если кто-то из четы Учиха подошёл бы и кинул перчатку в лицо, ударил, оскорбил или унизил – о, какими бы счастливыми они себя почувствовали, коснись их лица хрупкая ладонь Итачи или его колкий, стекляный взгляд. Итачи шёл преувеличенно медленно. Его поступь была спокойной, размеренной, чуточку вальяжной. Создавалось впечатление, что он окружён ореолом вдумчивой скуки. Его ничто не интересовало, самые видные дамы, самые роскошные их туалеты и драгоценности, самые лестные знаки внимания не трогали его. Их заискивающие улыбки, румянец смущения и томные взгляды оставались без внимания наследника клана. Он смотрел на них лишь тогда, когда того требовали приличия и лишь для того, чтобы заметить опостылевший жадный взгляд или глупость, неудачно замаскированную за интеллект. Итачи терпеть не мог, когда люди пытались казаться теми, кем не являются, когда притворялись, ломались, пытаясь заслужить его расположение. Он видел людей насквозь, читал их пороки по глазам и не считал нужным притворяться, что это не так. Потому многим в его присутствии было некомфортно: его прямой, открытый, немного надменный взгляд чёрных глаз внушал чувство, что все твои недостатки не только видят, но всей душой презирают. Итачи был не тем человеком, которого можно было легко обмануть, и чьё признание было легко заслужить. Он всегда скучал: с его пытливым умом, проницательностью, с его манерами, достойными поклонения, он не мог найти себе интересного занятия, временами развлекая себя наблюдениями за глупцами и надменными господами, мнящими себя без причины королями. Это его, право, развлекало. Его походка была воплощением элегантности и грации высшего света. Всё в нём, начиная от прекрасных, шёлковых волос цвета угля, и, заканчивая бархатным, словно обволакивающим, голосом, было создано для того, чтобы покорять, подчинять, соблазнять… Он имел необычную манеру. Сегодня на нём было исключительно-великолепное белое кимоно с красным поясом, как у младшего брата. Один рукав кимоно был пуст, тонкая, изящная кисть лежала поверх одеяния на груди. Длинные, созданные для музыки, пальцы возбуждали воображение многих тем, что были накрашены лаком оттенка отцветающей чёрной орхидеи. Многие девушки, видя, сколь элегантно и соблазняюще смотрятся его пальцы, смущёно отводили взгляды, прятались за кружевными веерами, осознавая его превосходство. Он был образцом грации и изящества, превзойти которые не были способны ни мужчины, ни женщины. Совершенно непостижимым образом в нём сочетались чисто мужские острые скулы, широкая грудь, холодные глаза и – маньчжурские угольно-чёрные ресницы, словно присыпанная инеем кожа, длинные, до поясницы, волосы. Мужчины чувствовали себя рядом с ним некомфортно: он был слишком прекрасен, слишком откровенно-великолепен, его манеры были слишком вызывающими, а взгляд слишком дерзким, чтобы даже его враги смели не испытывать желание. Без сомнения, им все восхищались. Не было никого в этой зале, чьё сердце не билось бы пойманной птицей от волнения, от бессмысленного ожидания, что вот-вот, сейчас, он посмотрит на них, заметит, выделит из толпы. Он был ещё слишком молод, как цветок перед рассветом, ему только предстояло расцвести, наполниться до краёв величием и воистину грешной красотой. Но уже сейчас его превозносили, тайно боготворили, желали, до отчаяния сдерживали порывы, но, стоило ему обронить, словно в дамских романах, платок, спешили поднять его и преподнести к губам, слизывая, словно дикие звери, его прекрасный аромат. Каждое его движение было произведением искусства. Вечная, мгновенная, мимолётная, откровенная красота будоражила воображение самых сдержанных, самых надменных людей. Художники сходили с ума от обречённости, не имея возможности запечатлеть его. Ведь каждое новое его движение становилось ещё более великолепным, ещё более близким к совершенству, ещё более полным, чем предыдущее. Девушки нервно обмахивались веерами, пытаясь восстановить дыхание, стоило ему небрежным движением аристократичной кисти поправить падающий на лицо иссиня-черный локон, кавалеры, мнящие себя самыми бесстрашными, не могли сдержать дрожь противоестественного возбуждения, когда он, танцуя или подавая напитки, прогибался в спине, открывая искушённым зрителям плавные изгибы талии и бёдер. Их восторги, дребезжащие от волнения голоса, соблазняющие улыбки и чересчур откровенные корсажи его не трогали нисколько. Он отвечал на эти знаки внимания односложным холодом. Он ни разу не любил, сколь много девушек и впечатлительных барышень не кидались ему в ноги с признаниями. Он их не презирал, нет. Не смотря на всю власть, которую он имел над людьми, он был надменен лишь с глупцами, беспощаден лишь с врагами, откровенен так и вовсе лишь перед Саске. Отоото был единственным человеком, которого он подпускал к себе. Саске для него был образцом чистоты, девственного, незамутнённого обществом, стёклышка, единственного способного на то, чтобы отразить восьмой цвет радуги. Он был его единственной отрадой, самым дорогим человеком, самым важным, любимым, ценным… Когда Саске был рядом, Итачи невольно менялся, становился более мягким, живым. Стекло исчезало из его взгляда. Всё его время, внимание, забота сосредотачивались на бьющемся сердечке отоото, на его блестящих глазах, на его детском личике. Он мог часами сидеть рядом с ним, помогая с занятиями и сложными заданиями. Он мог забыть о правилах приличия, если того требовал его брат. Он защищал его с жаром, с готовностью, с самоотречением, готовый отдать жизнь за него. Даже родители не смели вмешиваться в их особенные, трепетные отношения, предоставляя Итачи обучать его, заботиться, с честью выполнять долг старшего брата. Для Итачи Саске был самым дорогим, самым желанным человеком, а для Саске нии-сан был просто Богом. Желание равняться на него, следовать, быть рядом становилось смыслом его жизни. Вот и сейчас, Итачи смотрел прямо перед собой, и посторонним казалось, что его взгляд пуст. Однако краем глаза Итачи наблюдал за Саске, отмечая необычайную робость и лёгкий румянец на детских щеках. Итачи прекрасно понимал его волнение: для Саске такой роскошный, большой приём и целый каскад оценивающих взглядов были в новинку. Каждый в зале неизменно, понемногу привыкая к присутствию Итачи, обращал на его младшего брата – виновника торжества взгляды, полные внимания и несдержанного интереса. Они нечасто его видели: этот ребёнок рьяно оберегался членами своей семьи от пагубного влияния прогнившего пороком двора. Он рос вдали от самонадеянных, лелеющих свою власть и погрязших в разврате чиновников и придворных. От природы он отличался доверчивостью, чистотой взглядов, непосредственностью, свойственной его детским годам. Потому он, откровенно говоря, чувствовал себя неловко под прожигающими, жадными взглядами людской толпы. Саске то краснел, то бледнел, кусал губы, сжимал в кулачки ручки, борясь с желанием вцепиться в подол кимоно Итачи или вообще убежать отсюда в сад. Ему привычней была компания его учителей, слуг, брата. Несказанно больше ему нравились книги и прогулки по летнему саду, любимые и такие добрые глаза аники, запахи корицы и розмарина, разлетавшиеся от кухни во все стороны. Даже ежедневные занятия музыкой и науками, которые Саске из-за неусидчивого характера не особо жаловал, он предпочёл этим откровенным оскалам, пустым или алчным глазам, чёрствым оболочками, за каждой из которых скрывалась прогнившая до основания душонка. Саске был одет так же просто и элегантно, как и остальные члены его семьи. Он мог бы и вовсе потеряться на фоне своего брата, однако что-то незримое, едва уловимое, ощутимое лишь самыми кончиками пальцев, словно порыв ветра в душный летний день, притягивало все взгляды на него. Он был одновременно и похож и не похож на свою семью. Иссиня-черные волосы, щекочущие тонкую шею колючими кончиками, природная грация, чуть приглушённая детской неуклюжестью. Всё самое лучшее сочеталось в его чертах, и было так гармонично, словно скульптор годами работал, сглаживая неровности его фигуры, пока не добился почти идеального результата. Сравнение с податливой, скупой на чувства и забирающей лишь то, что ей предлагали, глиной было бы уместным, будь Саске обычным ребёнком, кому посчастливилось иметь великолепных родителей. Однако от этого комплимента тянет насмешкой так сильно, словно это и не похвала вовсе. Словно разговор идёт об удачной случке, не более. И уж совсем оскорблением было бы обронить, что дело тут в благородстве крови и только лишь, что он виновен лишь в том, что стал ребёнком своих родителей. Однако никто и не посмел бы высказать подобную глупость. Напротив, решительно все видели, как отличается он от своих многоуважаемых родителей. Дело здесь было не во внешности, но в чём-то гораздо большем. И это невозможно было просто осмыслить. Его отец со своим непоколебимым спокойствием напоминал вечно-одинокие скалы, в независимости от прихотей моря, доживающие свой век. Если бы мне довелось сравнить его с цветком – я бы выбрала лотос: его огромные лепестки способны держаться на поверхности воды, цветёт она в тихом приюте заводей или тянет на дно заблудших путников. Микото все называли любимым цветком императора, его гордостью, главным украшением двора. Больше всего она любила гортензию. О, какое удовольствие ей доставляли прогулки по саду! Особенно ей нравилось покидать дом, когда дождь только-только закончился, и капельки нитками аквамаринов свисали с листьев. Только тогда она могла позволить себе оставить статус придворной принцессы, отдаться на волю чувств и кружить между кустами любимых цветов, изящными пальчиками сгибая в свою сторону соцветия и вдыхая их слабый, но такой любимый аромат. Она была необычной женщиной, одной из тех немногих, что могли бы составить счастье такому человеку как Фугаку. Она была его нежностью и дыханием, его сердцебиением. Подобно её любимым цветам в любую залу она вносила толику спокойствия, нежной доброты и чистоты, заставляя камни рассыпаться искрами алмазов. Итачи был другим. Невозможно было подобрать какого-то конкретного примера, чтобы объяснить природу влечения, одолевающего каждого, стоило взглянуть в его глаза. Он обладал хищной красотой охотника, как, к примеру, яркие, притягивающие цветы канны. Каждый мог стать его жертвой, но по иронии судьбы, понятной лишь Богам, жертвы ему были не нужны. Он не охладевал к ним, но и не пылал страстью. В то же время в его движениях и особенно во взгляде была такой сковывающий холод, прятавший его грусть, что казалось, будто он дышит льдом. Величественная, яркая и пустая – да, наверное, она была именно пустой – она ядом проникала в чужую кровь, остужала вены. Хотелось кричать от отчаяния: не может быть у человека такой идеальной красоты! Не может быть взгляд таким отчаянно-пустым! В своём ослепительно-белом, какого-то молочного цвета кимоно он выглядел точь-в-точь как перевёрнутый цветок каллы. Расширяясь, струясь волной снизу, линии сходились к одной точке на талии. Хищник без добычи, горечь, замаскированная под пустоту, и тщательно сдерживая страсть сродни ярости. Возможно, ему подходила роза, хищная, опасная, соблазняющая роскошью перьев-лепестков, и такая таинственная и разная, что и целой жизни мало, дабы изучить её характер. Она была опасной из-за шипов, но сама словно опасалась их. Никто не видел её отчаянных слёз-росинок на рассвете, не понимал, как хочется ей найти того, кому не страшны её шипы, как оскорбительны чужие руки, мечтающие сорвать, присвоить себе её красоту в угоду прихоти. И как же эта великолепная, без сомнения, чёрная роза завидовала свободным, парящим лепесткам сакуры, путешествующих по саду. Был ли Итачи на самом деле таким, или его таким сделала жизнь, или была это его иллюзия, не понять. А Саске… Он был не похож на свою семью уже тем, что не было бы цветка, целиком отражающего его. Он любил ваниль, потому что ею обычно пахли волосы Итачи, он любил пёстрые мелкие соцветия лантаны, росшие в саду. Ему нравились капельки разбитых сердечек дицентры в саду и простые букеты каллы в руках невесты. Но что было ему ближе – понять было тяжело. Он пока не обладал нужными для аристократов чинностью и неизменным спокойствием. Он подчинялся своему настроению, желанию, и, наверное, оттого был таким особенным. Итачи часто говорил, что ему суждено стать единственным, кого не сломят этикет и интриги. Он внушал всем доверие и тайную грусть. Его искренняя улыбка, неловкие движения и чистый румянец на щеках напоминали всем о тех невозвратимых годах детства, когда не существовало притворства, где всегда пахло молоком и цветами. Он был похож на самые красивые в мире цветы вишни, которые росли в саду. Казалось, ты чувствуешь на языке ту кислинку, что вечным спутником сопровождает нежную сладость сакуры. Его красота состояла в исключительности, в ореоле невинности, в незатухающей яркости пронзительно-чёрных глаз. Он сводил с ума одной загадкой: как получается у него не видеть ни в ком зла, оставаться совершенно искренним, словно и нет ни лжи, ни тьмы в человеческих сердцах. Саске был похож на своего брата всем, кроме глаз. Глаза Итачи оставались холодными, в них был немой упрёк человеческой надменности, он чувствовал на себе давление неискренности и не мог простить ни себе, ни другим пороков. А глаза Саске всегда оставались чистыми, сияющими. Он не обладал той острой проницательностью, что губила, убивала постепенно Итачи, и мир в его глазах был тем же пушистым, свежим облачком нежности и искрящейся чистоты. Почему он так видел мир? Наверное, во всём были виноваты счастливые, полные невыразимой любви, блестящие чёрные глаза, которые отпечатались в его душе с первого дня жизни. У него был свой защитник, ангел, пусть и с чёрными, но такими заботливо-нежными крыльями. Стрелки настенных часов замерли в ожидании, пока, наконец, свершится церемония, и Боги человеческого мира смогут вновь занять места своего обвитого цветами трона. Микото нежным, дружелюбным голосом поблагодарила всех собравшихся за честь, оказанную им. Гости едва заметно улыбались, понимая, что это им досталась исключительная честь видеть их. Все взяли бокалы, наполнили их шампанским и вином. Раздался звучный хор голосов, с восторгом поздравляющих Саске с восьмым днём рождения. Мгновенный всплеск тишины наполнился звоном бокалов. Грянула музыка, кавалеры приглашали дам, те соглашались с прытью, обычной для прекрасного пола, и, более не останавливаясь, кружили по залу под волшебные ритмы венского вальса. Саске с растерянностью, с затаённой грустью смотрел на эту ярмарку тщеславия. Всё это было ему попросту ненужно. С несвойственным столь юному возрасту смирением он предпочитал праздному шуму домашний уют, простые, знакомые занятия. Он словно чувствовал, как веет бравадой от этих оскаленных в якобы обворожительных улыбкой лиц. Он не понимал, но с готовностью разделял тихую грусть своей семьи, и возвращал себя на несколько часов назад, когда, укрытый пологом цветущих деревьев, он был по-настоящему счастлив оттого, что Итачи поздравил его. Впрочем, его меланхолии было не суждено продлиться дольше, потому что в этот миг Итачи, заметивший его тихую задумчивость, нагнулся к его уху и прошептал: Ты молодец, Саске. Этот праздник в твою честь, так что наслаждайся им, мой маленький братишка. С днём рождения! Почувствовав заботу и необходимую его душе любовь старшего брата, он быстро расцвёл и вскоре вовсе забыл о переживаниях. Ночь только начинается и, кто знает, сколько приятных моментов она сулит своим любимцам… ***