The legend of the immortal

*** «И оба поняли давно, Как речь бессильна и мертва: Чем сердце бедное полно, Того не выразят слова. Не виноват никто ни в чем: Кто гордость победить не мог, Тот будет вечно одинок, Кто любит,- должен быть рабом». (с) - Саске! Саске, постой! Куда ты бежишь? – звал Итачи, глядя вслед убегающему всё дальше и дальше отоото. Саске недолго переживал из-за того странного гостя. Итачи сразу увёл его в дом. Саске подчинялся его рукам чисто интуитивно, мыслями владел какой-то цветной дурман. Он слабо осознавал, почему его так испугал странный господин и его питомец. Конечно, не в последнюю очередь во всём была виновата именно эта гибкая любимица, но было что-то другое. Почему-то мысль пойти с этим господином на прогулку внушала ему такой суеверный ужас, словно ему предложили поучаствовать в цирковом шоу приманкой для тигров. Он не мог поймать, уловить, в чём же была эта опасность, но и отрицать её он не мог. Одно он знал точно: сердце едва не остановилось от страха, когда холодные, словно у змеи, пальцы сомкнулись на запястье. Словно защёлкнулась мышеловка, в которой Саске был глупой мышью, польстившейся на сыр, а господин Кабуто – жадным котом. Он не понимал собственного облегчения, которое охватило его, когда он услышал такой любимый голос аники. Но определённо он был благодарен ему за это спасение… но от чего оно было? Спустя полчаса он и вовсе забыл об этом прискорбном инциденте, возвратив себе прежнюю весёлость и беззаботность. Он даже попытался найти того господина, чтобы извиниться за свою неучтивость, однако тот словно в воду канул. Итачи весь вечер следил за Саске с особой пристальностью. Хотя он и уверил дрожащего с ног до головы Саске, что бояться вовсе не стоит, и что змея никогда бы его не укусила, он чувствовал, что питомец таинственного господина волнует Саске меньше всего. Он убеждал Саске в том, что его страхи беспочвенны, но сам своим словам до конца не верил. Он чувствовал ауру опасности, что тёмной волной исходила от этого странного человека. Ощущение угрозы не покидало его во время всего разговора. Он чувствовал на уровне эмоций и ощущений, что Кабуто не так прост, как кажется на первый взгляд. Словно его облик бедного клерка или чиновника, облик помойного крысёныша, питающегося за счёт других – чистой воды маскарад. Слишком велик был контраст между старыми, подклеенными, в дешёвой оправе очками и надменным, уверенным голосом, грязным костюмом и безупречной кожей, отливающей бронзой. Со стороны он мог показаться дикарём, не видящим за своими препаратами света, однако в противовес на его плече сидела взрослая кобра, клыки у которой не были вырваны, а на пальце сиял большой перстень с изумрудом. Он словно бы навёл некоторый шик на свой безупречный костюм. Не меньше вопросов вызывала сама его личность. Кто он? Почему Итачи впервые его видит, а имя, с таким превосходством, едва не благоговением произнесённое им не вызывает в нём никаких воспоминаний? И почему не пропадает ощущение скрытой угрозы? Итачи становился всё мрачней и наблюдал за младшим братом с затаённым волнением. Ничто не могло его отвлечь. И пара нахальных попыток местных кокеток вызвать его на разговор о романтике вечера остались без внимания. Оскорбившись до глубины души, они хмыкнули и бросили усилия, решив попытать счастье с неким виконтом, пожаловавшим на бал. Тревога Итачи развеялась лишь после часа внимательных наблюдений за братом. Саске более не казался бледным и напуганным. Он с удовольствием угощался сладостями, с каждым новым кусочкам приобретая всё больше румянца. Он даже осмелился сделать пару скромных глотков из высокого бокала с шампанским под насмешливое хмыканье Итачи. Впрочем, Саске чувствовал на себе его взгляд и, окончательно устав от шума, кинул на брата красноречивый взгляд и поспешил прочь с аллеи. Итачи встрепенулся и двинулся следом за ним, сбрасывая оцепенение, сковывающее мышцы. Он скользил по ступеням, вниз, следом за ним, и братья были больше похожи на двух призраков, гуляющих под присмотром луны, чем на хозяев вечера. Итачи решительно не понимал, куда Саске его ведёт. Впрочем, это было не важно – своему брату он доверял безоговорочно. Позади осталась освещённая сотнями свечей терраса, на которой всё ещё продолжался праздник. Они бесшумно скользили по ковру осыпавшихся лепестков вишней в саду. Сонные, встревоженные цветочки под подолом ослепительного кимоно вскакивали и следовали за Итачи, пока ветер не ослабевал, и они не падали в свою новую колыбельку, где снова спокойно засыпали. Саске не остановился и тогда, когда на горизонте возникло недвижное зеркало реки. Гибкой змеёй со своей блестящей чешуёй она ловко вилась меж изящных осин. На её глади отражался поток небесных капелек-звёзд. Луна расплавленным пятном расползалась по поверхности воды, словно небесные боги утопили её в чёрном омуте. Разделяя ограду сада и реку, колыхалось поле пшеницы. Днём оно казалось расплавленным золотом, а ночью – покачивающимися волнами бронзы. Высокие, в человеческий рост, стебельки хлестали небеса, словно пытаясь дотянуться до далёкого Млечного Пути. Саске, наконец, мог полностью насладиться своим днём рождения. Он бежал и буквально чувствовал, как спадает напряжение, и с тела и с мыслей. - Саске, да остановись же ты, наконец! – кричал Итачи, следуя за ним. Саске оборачивался, ловил его взгляд, улыбался, маня за собой, но не останавливался. Грудь его вздымалась часто и быстро, свежий румянец от продолжительного бега разливался по щекам, а глаза приобретали ту игривость, что будоражила даже самые холодные сердца. Он звал Итачи без слов, тянул всё дальше, вглубь колыхающегося моря сухих колосьев. Это была его игра, в которой он единственный знал правила. Ночным мотыльком с накрахмаленным подолом снежно-белого кимоно он порхал среди сухих колосьев пшеницы так легко, словно у него правда за спиной были крылья. В живой ночной тишине, наполненной стрекотанием затаившихся кузнечиков и пением цикад, сухой шорох колосьев был слышен особенно чётко. Итачи следовал за ним, за шорохом, за неподражаемым чистым смехом, сам не зная зачем. Это была их маленькая забава, безобидная игра, в которой правила знал лишь Саске. Он вёл – Итачи шёл следом. Он не спешил догнать Саске, хотя в любую минуту мог поймать его в свои сети. Несравненно больше ему нравилось следовать за его хрупкой фигуркой, ловить искрящийся взгляд чёрных глаз, слушать его детский смех. Он любил Саске настолько, что всё остальное теряло своё значение рядом с ним. Ночь помогала им, скрывая от посторонних, случайных взглядов. Её жадные тени расползались повсюду, укутывали, тайно любовались двумя заблудшими душами, которые уже не могли жить друг без друга. Ночь ласково улыбалась, трепала невидимыми руками податливые чёрные волосы на вечно растрёпанной макушке, и скользила маслом по длинным шелковистым прядям, собранными длинной атласной лентой, рубиновыми нитями скользящей за спиной. Когда волны иссохших колосьев расступились перед ними, обнажив травяной берег реки с приютившимся на самом краю молодым деревцем, что купало длинные ветви в невидимом потоке, Итачи, улыбнувшись, всё же поймал Саске. Его руки нежно, трепетно, как тогда, в самый первый день, обхватили его стройное тело, крепко прижимая к себе. Саске восторженно взвизгнул от удивления и шутливо попытался выбраться, хотя несомненно больше ему нравились мягкие, тёплые объятия. Однако Итачи, тоже улыбаясь, крепче стиснул объятия, притягивая к себе юное тело. - Не отпущу! – прошептал он в краснеющее ушко Саске. Тот зарделся ярким румянцем и предпринял более решительную попытку выбраться, хотя и она не увенчалась успехом. Итачи, словно кот, поймавший мышку, играл со своей маленькой добычей, и отпускать точно не собирался. Улыбнувшись смущению на лице братика, он нежно переместил руки на его плечи. Саске оказался плотно прижат к нему спиной. Тело к телу – и уже далеко не невинное, сорванное дыхание обоих облачками пара слетает с желанных губ. Впрочем, улыбнувшись румянцу смущения на щеках отоото, Итачи вскоре отпустил его. Руки соскользнули с плеч, и старший Учиха распрямился. Саске надулся как мышь на крупу, обиженно расставив ручки по бокам. Он так и смотрел ястребом на Итачи, который, словно не замечая, поднялся, элегантно стряхнул ниточки соломы с колен и, словно танцуя, прошёл к дереву. Он приземлился у самых корней изящно изогнутого ствола, и устало откинул голову на жёсткую, пропахшую особым острым ароматом смолы древесину. Саске так и стоял, уперев руки в бока. Лицо его выражало ту растерянность, которая обыкновенно случается, когда так хочется побыть упрямым, но в душе ты всё простил, всё понял и с радостью готов был улыбнуться. Итачи, кажется, без слов понимал его настроение. И, иронично улыбнувшись, похлопал по пучку сочной травы рядом с собой, предлагая присоединиться к отдыху. Саске помялся для того лишь, чтобы удовлетворить несколько уязвлённую гордость. Впрочем, его колебания длились недолго – он успел устать и успел простить брата за эту маленькую победу. Саске даже лукаво улыбнулся своим мыслям: а почему бы ему в качестве маленькой мести не одержать свою победу над братиком? Итачи же не станет злиться – он всегда позволял Саске зайти дальше, чем того требовало благоразумие. Вот и сегодня он, очевидно, полагал, что Саске сделал лишь пару глоточков, в то время как он изловчился выпить аж два полных бокала! Саске чувствовал некоторую гордость за своё непослушание; выпитое шампанское щекотало румянцем щёки и огнём горело на губах. Он чувствовал в себе те дерзость и задор, которые могут подарить лишь детство – на несколько лет, и алкоголь – на пару часов. А потому он с лёгкостью подчинялся влиянию Итачи. Он опустился рядом с братом. Его лицо ещё сохраняло тень упрямства, и Итачи, смеясь над его совершенно взрослой гордостью, провёл пальцами по напряжённым линиям вдоль губ, сглаживая их. Саске под его тёплыми руками, под трепетными прикосновениями окончательно расслабился и едва не мурлыкал от удовольствия. Для чего ему эти званые вечера? Эти праздники, на которых он принужден улыбаться и подставлять щёки острым коготкам тётушек, желающих его потрепать? Для чего эти таинственные незнакомцы с не менее странными любимцами? Нет, решительно больше ему нравится сидеть рядом с Итачи, чувствовать порхающие прикосновения его пальцев и читать, по улыбке, по лицу, по глазам, все его чувства. Саске позволил себе сладко зевнуть: прогулка его порядочно вымотала. Итачи, заметив это, щёлкнул его пальцами по кончику носа. Саске недовольно сморщился и потёр покрасневший кончик вздёрнутого носа. Итачи усмехнулся: в такое настроение его мог привести исключительно Саске. Совершенно немыслимым образом в этом юном мальчике с чистыми глазами, с невидимыми, накрахмаленными крыльями за спиной сосредоточилось всё, что Итачи когда-либо мечтал иметь. Наверное, потому Саске всегда был для него особенным: память хранила в себе то детское личико, что ещё не умело улыбаться, но уже смеялось, держа кончики его волос в пухлых ручках, сладко зевая на его руках. - Нии-сан, - расплёскивая зыбкую тишину, словно опомнившись, спросил Саске, - а ведь мой день рождения ещё не закончился? Итачи моргнул и ответил удивлённо: Нет, а почему ты спрашиваешь? Саске лишь лукаво улыбнулся. Он поднялся с колен Итачи и, заглянув ему в глаза, вдруг тесно прижался к нему. Итачи вздрогнул от неожиданности: кожа, охлаждённая ветром, вспыхнула от прикосновения. - Что ты делаешь? – щёлкая по лбу Саске привычным движением, поинтересовался с иронией Итачи. - Сегодня же мой день рождения, так? – надулся Саске. Выглядел он при этом на редкость курьезно, но Итачи едва ли обратил на это внимания. В дыхании мальчика сквозил аромат выпитого вина, и это… забавляло? - Постой, ты что, пьян? – в качестве довода Итачи провёл пальцами по красной щеке Саске. Тот прикрыл в блаженстве глаза. Угольно-чёрные реснички трепетали, а губы чуть приоткрылись. Пьяное, тёплое, сорванное дыхание слетало с губ, расточая ласку на воспалённую кожу Итачи. Для него не было ничего противоестественного в том, чтобы так вести с братом. В этом он видел лишь то, что полагалось видеть слепому котёнку, жмущемуся к тёплому боку близкого, родного существа. То, что сегодня утром так целомудренно скрывал водопад из цветов и хлещущих воздух ветвей сакуры, было для него не более чем подарком. Невинное касание губ, ласковые прикосновения обезумевших от нежности пальцев и мысли – на грани дозволенного, над пропастью затягивающей в свою ало-чёрную бездну влечения. Стремительное, головокружительное падение было лишь вопросом времени. Разве могло быть иначе? Саске заглянул в глаза Итачи из-под опущенных в смущении пушистых ресниц. Стеснительный, немного боязливый взгляд – мальчик усиленно пытался понять по чёрным глазам напротив, злится ли нии-сан или нет. Но, судя по растерянной улыбке, Итачи вовсе не собирался его наказывать. Наоборот, было какое-то удивлённое восхищение в его чертах, словно он был в восторге от дерзости своего маленького послушного брата. Саске был его маленьким, безответственным ангелом. Притяжение его колдовских глаз было настолько огромным, что одного взгляда восемь лет назад, в душной, наполненной ароматом цветущих вишен в саду, комнате, когда они впервые посмотрели друг на друга, хватило, чтобы поставить на колени наследника клана. Итачи смотрел на него с жадностью, растерянно, мучаясь и не понимая, что же покорило его, что сделало зависимым от совсем ещё юного мальчика. Наверное, потому он так отчаянно сопротивлялся – душа, метавшаяся от одной искусной подделки к другой, устала разочаровываться и не хотела терять вожделенную свободу, которая досталась ему таким большим трудом. Это была болезнь, неизлечимая, скупая на сантименты, но ещё не расцветшая – она не успела захватить в плен его сознание и тело, но клещами уже подбиралась к израненной, закрытой за семью замками душе. Она постепенно ядом просачивалась в кровь, убивая его. Они находились так близко… Итачи мог разглядеть крапинки сапфиров в ровном цвете его глаз, мог почувствовать его тёплое, отдающее остро-сладким ароматом алкоголя, дыхание на своих губах, мог щекотать кончиками длинных волос его лебединую шейку. Саске прижимался к нему так тесно, что поневоле чужое сорванное, зыбкое, скулящее дыхание ощущалось так же остро как своё. Саске смотрел ему в глаза прямо, не тая никаких эмоций – и Итачи казалось, что он видит, читает, чувствует этот немой вопрос-просьбу, это желание на кончике соскальзывающего контроля, на острие раскачивающихся, как тарелочки на иголке, ощущений. Их больная зависимость росла с каждым мгновением, проведённым вместе, и сладкий яд, которым дышал воздух, уже разливался по их жилам, превращая кровь в кипящую смолу. Потребность в близости, в родстве, в тепле была слишком велика, чтобы невинные прикосновения, взгляды за пределами этикета и братская нежность могли их удовлетворить. Саске, казалось, решается, вот-вот, сейчас, уже… Нии-сан ведь всё простит? Всё разрешит? Он же такой добрый. Он же всегда разрешал ему больше, потому что любит. И сегодня его – Саске – день рождения, так почему нет? Сердце пойманной птицей билось в груди, заставляя щёки краснеть от понятного лишь ему смущения. Лёгкий хмель бродил в голове, облачками сладкого пара слетая с бледных губ. Ему было так холодно – так жарко, так тепло в любимых руках – и так неудобно, что он неуверенно ёрзал на коленях Итачи, сжимая бёдрами стройные ноги. Он рукой потянулся вперёд; глаза Итачи расширились и чёрный зрачок съедает радужку. Это его несколько позабавило – Итачи всегда казался ему слишком отстранённым, и эмоции, которые он сам стремился вызвать у старшего братика, были для него лучшей наградой. Пальцы скользнули по волосам Итачи – он с самого детства едва ли не боготворил эти пряди и просто обожал играть с ними: вдыхать исходящий от них тонкий аромат палочек ванили или насыщенный привкус гибискуса; любил расчёсывать. Он делал это как никто другой аккуратно, придерживая каждую прядь, расчёсывая частым гребнем с таким наслаждением, словно ничто не могло его радовать более. Часами он сидел на коленях позади Итачи и водил – долго, растягивая удовольствие – по чёрным волосам. Он целовал эти волосы, собирая губами свежую влагу и упиваясь – больше чем любимыми сладостями – этим сладким ароматом, родным и знакомым с детства. Это была исключительно его привилегия – касаться волос. Никто из слуг уже и не смел подходить к старшему Учиха, когда Саске проходил в его комнату. Именно для него нии-сан отращивал волосы, по его просьбе носил на приёмах красную ленту, так ярко контрастирующую с угольно-чёрным блестящим цветом локонов. Саске до безумия нравилось, как только они оставались одни, снимать ленту, распускать и укладывать, как ему угодно, волосы. В такие моменты Итачи в блаженстве закрывал глаза и позволял детским ручкам скользить по его плечам, спине и волосам, позволял сорванному, взволнованному дыханию отоото щекотать шею, а гребню впиваться зубчиками массирующими движениями в кожу головы. А Саске… хотя материальный мир, богатство и роскошь его не интересовали совершенно, ну разве что сладости, к которым он питал неосторожную слабость, он не мог отказать себе в этом простом безыскусном занятии. С затаённым восхищением, которое, впрочем, не оставалось незамеченным, он каждый раз, краснея, смущаясь и нервно переминаясь, стучался в покои нии-сана и с восторженной улыбкой на лице, получая разрешение войти, доставал подаренный матерью гребень. Ему нравилось водить руками, касаться, приподнимать и опускать воздушные пряди, с немым упоением следить, как с интимной медлительностью скользят по волосам, от волос – к плечам и вниз по обнажённой спине хрусталики воды. Он покрывался нежным румянцем всякий раз, когда, засмотревшись, он останавливался, и Итачи медленно, грациозно оборачивался, и игриво соскальзывали с плеча чёрные шелковистые пряди. И поднимались удивлённо брови, а в глазах читался немой вопрос: «Что-то не так? Почему ты остановился?» - и Саске вдруг начинало казаться, что Итачи так головокружительно прекрасен, так похож утончёнными чертами и этими слишком длинными, чересчур соблазнительными волосами на девушку, что у него порой просто перехватывало дыхание. И тогда он уже спешил – вздохнуть, ответить, прекратить пытку заботливо-вопросительным взглядом, оправдаться – и нёс совершеннейший бред о том, что замечтался, глядя в раскрытое окно на расползающееся прочь от небесного светила пятно облаков. И Итачи улыбался – так сочувственно, так понимающе – кивал, тоже смотрел с ним в окно, и гребень падал из ослабевших пальцев, и лежал где-то там, далеко, за пределами их молчаливого мира. Саске решительно никто не мог назвать эгоистом. Никогда и ни в чём он не проявлял пагубной жадности, никогда не цеплялся за вещи и игрушки – и даже, вспоминал иногда Итачи – готов был отдать плачущему малышу любимую конфету. Он не позволял себе быть настолько неблагодарным, лишь требуя и требуя, но ничего не предлагая взамен. Но было нечто, или, вернее сказать, некто, кого он не собирался делить ни с кем, ни при каких условиях. С Итачи он вёл себя как монополист, бессовестный владелец, единственный хозяин и просто эгоист. С ним, наедине, в укромных уголках большого поместья, на украденные из жизни других, обычных детей, минуты он позволял себе становиться свободным. Итачи вовсе не был для него игрушкой, он почитал, уважал его как старшего брата, как самого дорогого человека. Но вместе с тем он с ревностью относился к тем, кто пытался похитить у него его драгоценное сокровище. Сердце, горячее, живое, бьющееся лишь для него, принадлежащее лишь ему, он мог слушать вечность – не холодные монеты, чей звон вызывал головную боль, ни власть над народами и странами – лишь Итачи нужен был ему как воздух. Он не мыслил своей жизни без него и ревностно оберегал старшего брата от других людей, так отчаянно боясь, что однажды Итачи бросит его, оставит одного. В отношении Итачи он был эгоистом в самом полном смысле слова. Потребность быть рядом постепенно становилась всё больше и больше – и мало ему было светских раутов и чинных прогулок. Он крал, забирал себе всё его время – и разделял с ним своё, торопил минуты до очередного праздника, а на торжестве, когда все взгляды были обращены на наследника клана, ревновал до боли и не позволял даже прикасаться. Когда нии-сан уезжал, Саске храбрился, прощался с ним с улыбкой на губах, обещал, что будет вести себя хорошо-хорошо, но, как только закрывалась дверь, прятался в ЕГО комнате, забираясь под ЕГО одеяло, словно тень, бродил по дому. Иногда даже ничего не ел, часто заболевал, неделями слегая с лихорадкой. А когда Итачи возвращался – вскакивал с кровати и бежал – с улыбкой, с тем же лихорадочным румянцем на щеках, к нему и расцветал на глазах за считанные дни. Когда Итачи приходилось произносить речь на дне рождении какой-нибудь далёкой тётушки или девицы, Саске обиженно молчал. При этом он сам не понимал, что же его так мучает, как только в глазах других он замечает интерес к своему брату. Саске и Итачи связывали странные отношения. Они оба хотели друг друга – при этом, наивно полагая, что всё ещё может держаться в рамках. Оба боялись того дня, когда придётся распрощаться с любимыми глазами, с родной душой. Саске и сам не заметил, как стал в заботливых руках Итачи пугливым зверьком. Любое внимание к его персоне, лесть, забота заставляли его нежную, младенческую шёрстку испуганно топорщиться. Против воли с губ слетало недоверчивое шипение, а коготки вонзались в землю. Когда кто-то на собраниях, составляющих большую часть их жизни, обращался к нему он с совершенным испугом, как маленький ребёнок, прятался за надёжную спину старшего брата. Итачи в таких случаях лишь посмеивался, извинялся перед гостями за «СВОЕГО стеснительного младшего братишку» а потом нежно-нежно улыбался, как улыбался лишь ему, и обещал, что завтра они, обязательно, вместе куда-нибудь пойдут. И Саске, словно почувствовав ласку хозяина, приглаживал шерсть и едва не мурлыкал в заботливых руках брата. Он был в восторге от его волос, но всегда просил собирать их в хвост на официальных событиях. Слишком ему не хотелось, чтобы кто-то кроме него видел в Итачи… девушку? Соблазнителя? Свою гибель? Нет, нет, нет! Что угодно, только пусть он будет распускать волосы лишь для него! Сейчас, когда взгляды посторонних остались за пределами террасы, он снова желал воспользоваться своим исключительным правом, по сути, таким маленьким, но таким значимым. Его пальцы, тонкие и длинные, как у брата, скользнули по иссиня-чёрной пряди, нашли на ощупь бант и медленно потянули за ленту. Негодяйка красной змейкой вскользь коснулась плеча, выпала из детской ладони и красной рубиновой струйкой затерялась где-то в высоких стеблях травы. Волосы рассыпались шёлковой волной по плечам. Дыхание Саске сорвалось как по команде – он уже не обращал ни на что внимание и только смотрел бесконечно восхищёнными глазами, как переливаются, лучше, чем бриллианты, прядки, попадая в полоску полупрозрачного лунного света. А Итачи смотрел – ища в глубине сине-чёрных глаз ответы на незаданные вопросы – на его лицо, и нежность кустистой стеной белых роз разрасталась в груди, царапая шипами всю его независимость. Да и кому нужна эта независимость, если у него есть человек, который смотрит на него ТАК. Это было похоже на долгую увертюру, которую никто из них не решился бы завершить, лишь бы не шампанское, Луна и их хрустальный мир, созданный для того лишь, чтобы рассыпаться. Как глупо – как долго – как неоправданно жестоко… Ему было так жарко – грудь горела огнём, щёки так и вовсе пылали, нежная шёлковая ткань казалась слишком грубой, пугающе жёсткой, а безжалостный ветер всё скользил по чёрным волосам, по спине, пробираясь с интимной нежностью под кимоно. И Саске, испугавшись, окончательно запутавшись, подчиняясь, раскрываясь, вдруг резко подался вперёд, целуя драгоценные губы. И повсюду этот отравляюще-сладкий аромат, повсюду соблазняющий мрак, эта стучащая в виски ночь, и эта слепая, яркая, свистящая синева в слишком чёрных глазах. В их стеклянном, настоящем мире, в котором деревья не отбрасывают тени, а время преклоняется перед человеческой, мимолётной, секундной красотой, осталось лишь алое мучение сквозь отражение в чёрной воде, лишь иссушающая жажда, лишь каплями тающая в морозной тишине выдержка. Здесь, в их секундном, иррациональном мире всё изгибалось, вилось, перекручивалось тугими узлами трепета в страстно льнущих друг к другу телах, и распрямлялось до звона, до вспышек, до полной капитуляции воспалённого сознания. Сегодня ведь его день рождения, не так ли? Сегодня ведь начнётся новая точка отсчёта, да? Сегодня ему позволено быть эгоистом, так почему нет? Последние секунды праздника в его честь умирали где-то за горизонтом. Далеко, спрятанные, забытые, тщеславные стрелки запылённых настенных часов скромно, с испугом, краснея, били последние удары, перелистывая страницу уходящего дня. «Сегодня» вдруг перестало существовать, и праздник – нет, похороны его детства, вдруг взорвался фейерверком среди остро-чёрного неба. Сгинул в трауре украшенной синей бахромой ночи торжественный шум, расплескалась усталость по разгорячённым от напитков и танцев телам, кровью хлынула из растерзанных вен загубленная жизнь. Должно быть, небеса поздравляли Саске. Итачи замер на мгновение. Губы щекотала насыщенная сладость вишни, настойчиво присыпанная привкусом шампанского. Прикосновения взрывались салютом ощущений на кончике настойчивого языка, с наслаждением собиравшего крупицы приторного трепета с желанных уст. Он чувствовал, как неуютно ощущает себя Саске, как резкими, судорожными движениями трутся широко разведённые бёдра, расставленные с обеих сторон от ног, о нежную ткань шёлка, как срывается зыбкое дыхание. Он никогда не умел сопротивляться ему, единственному, распущенному ангелу… Крепко, душа готовый сорваться крик удивления, руки обхватывают подрагивающее тело; губы с силой, страстно, со стоном прижимаются к полураскрытым устам и тут же крадут, давят, похищают сорванное дыхание. Нетерпеливый поцелуй становится неуправляемым… И ритм сердец становится чуть не вдвое быстрей, а объятия – втрое губительней и жарче. И не остаётся между ними больше ничего – воздух, как испуганный зверёк, прячется за полотном густой синевы. Невыносимо жжёт лёгкие, резонанс между холодным воздухом и двумя соединёнными, переплетёнными телами становится губительно хорош. Но, кажется, не остаётся сил терпеть и такие мелочи вроде жизненно-необходимого кислорода теряют своё значение. В самом деле, этим демонам ночи поклоняются Боги и природа – неужели их сможет сгубить такая мелочь? Желания накатывают волнами на уставшие, измотанные столь долгим ожиданием тела, и они, полностью теряя контроль, с алчным стоном на секунду размыкают губы, чтобы уже через краткое мгновение вновь припасть ими в порыве похоти друг другу. Итачи с силой раскрыл податливые губы брата, скользя языком по покрасневшей, опухшей от длительного поцелуя коже. Саске задрожал от волны неги и с готовностью, почти располагающе раскрыл губы, позволяя полнее окунуться в это безумие, которому не будет, не будет больше конца… Обоюдное безумие. Итачи ведь тоже…Он ведь хотел этого? Хотел крепко прижать дрожащее от неги и ночного ветра тело к себе, скользнуть руками по худой спине и оставить на тонкой талии, прижимая к себе. Близко, горячо, невыносимо жарко. Ночная тень отступает и душит – душит до боли лёгкие, наполняя их сладостным дурманом. Накатывает забытье, похожее на кому или обморок – и, словно проигрывая гамму на рояле, Итачи опустил руку туда, где алел сквозь белый цвет плотно затянутого кимоно, пояс. Саске прогибался в спине, замирая от предвкушения. Он, казалось, вот-вот потеряет сознание от кружащих голову чувств. Ползёт и окунается в траву широкий пояс, расшитый атласными нитями. Наслаждаясь медленной капитуляцией, Итачи постепенно стягивает с худых плеч белую ткань – та покорно застывает на бёдрах младшего складками. Итачи отрывается от губ – голова кружится непозволительно сильно, а уж Саске вообще едва не падает. Влажная дорожка пролегает по поднятому подбородку, по скуле, вниз по шее – и дальше – на острые ключицы. Саске восторженно ахнул: жаркие поцелуи сухих губ сменились обжигающими, скользящими прикосновениями языка. Щёки его алели так ярко, словно он стыдился собственного удовольствия, которое ему так благосклонно, как подарок на уже прошедший день рождения, дарил брат. Бедняжка весь горел, и воздух испарялся из лёгких раньше, чем он успевал им насытиться. Он задыхался. Как задыхалась совсем недавно природа – от красоты, от невозможности этих слишком коротких, чересчур длинных мгновений. Продлить – ему было необходимо продлить их, ещё немного, совсем чуть-чуть, почувствовать, понять, осознать, что всё это не сон. Он жаждал этого – сведенным судорогой телом, соскальзывающим на каждом моменте голосе, теряющимся среди сизого дыма, поднимающегося над рекой, и болью, ставшей его неотделимой частью. Он был ещё совсем маленьким и вряд ли понимал, чего хочет, чего требует, но уже не мог бы отказаться от этого, чтобы ни произошло. Губы скользили с мучительной нежностью по бледной коже, и сияющая, полупрозрачная красота становилась всё ближе и ближе, приближалась, чтобы через мгновение схлестнуться с такой же красотой – плоть от плоти, одна кровь течёт в двух телах. Прикосновение к коже – обжигают, змеясь невидимыми ожогами, длинные, тонкие пальцы. А тело? Почему тело отказывается слушать своего единственного прямого хозяина и изгибается, рвётся, кричит от удовольствия в родных руках, словно прося его быть чуточку нежней, чуточку сильней, властней, откровенней. Неужели он хочет этого настолько, что сопротивляться нет сил? Да и к чему эта игра, ведь победителей не будет? Пальцы всё ниже и ниже прикасаются к коже, замирая на уровне бёдер. Тело отзывается на долгожданную ласку так откровенно, словно оно – арфа, инструмент, а руки, столь чувственные и горячие – долгожданные хозяева. Они берут своё нежно, привычно-медленно, ничуть не торопясь – к чему спешить? К чему торопиться, когда ночь позволяет вдоволь насладиться предложенным удовольствием, а натура истинного повелителя, по-своему эгоистичного, предвзятого и покорённого требует подчинить себе до конца не только тело, но и душу. Впрочем, душа принадлежит ему с самого рождения и жаждет, жаждет быть покорённой, раскрываясь перед ним так открыто, что сдерживаться становится всё сложней. Тело мучает нарастающая скачками в ритме биения сердца жажда, горло пересохло, а язык безостановочно скользит по губам, увлажняя их. Саске как зачарованный следит за тем, как пробегает язык по желанным губам и сам с трудом сглатывает – горло царапает когтями, губы сами собой раскрываются, а в голове бьётся один единственный вопрос: « Ну почему же он так непозволительно медлит?» Никаких сомнений, никаких противоречий, лишь бесконечное желание: стать глиной, послушной, беспрекословной белоснежной пылью в его необычайно талантливых руках. И подчиняться, перетекать, проскальзывая или рассыпаясь меж пальцев своего возлюбленного скульптора, и вновь и вновь распадаться под пытливым, жаждущим, сжигающим взглядом глаз. Чувствовать на своих бёдрах сильные, уже немного грубые пальцы и понимать, что сейчас от него прежнего не останется ничего – будет лишь заготовка, неидеальный макет его нового. Будет хрупкая, покорная статуя, будут алчные прикосновения, сминающие кожу до идеального состояния, будет наслаждение, граничащее с болью, и экстаз… Такое был способен делать только Итачи. Лишь его глаза были способны довести до пика наслаждения, лишь его руки могли причинять такую желанную боль, и лишь его губы – так жадно, так требовательно – предъявлять свои права на него. Поцелуй, как спасательный круг на последнем издыхании. Поцелуй как глоток воздуха. Поцелуй как демонстрация своей власти. Впрочем, нужно ли это доказывать? Поцелуй кипящим маслом жжёт губы, и мальчик, закрыв в блаженстве глаза, всё позволив и всё разрешив, лишь безмолвно стонет в рот своему повелителю. Щекоткой, опаляющим жаром проскальзывает юркий язык по губам, задерживается в самом уголке – чтобы он сам попросил, сам разрешил, позволил – и, когда Саске, не выдерживая, подаётся ближе и робко касается языком его губы, врывается на свою территорию. И поцелуй из нежного становится карательным, жёстким, требовательным. Губы насилуют, подавляют волю, убивают в зародыше ненужное сопротивление – доказывают своё право единственного хозяина. Саске едва дышит от наслаждения. Тело остро реагирует на откровенную близость, и удерживать равновесие, находясь на коленях Итачи, становится всё тяжелее. Голова кружится непозволительно сильно. Почувствовав поощрительный укус в губу, Саске в блаженстве закрывает глаза – и тут же понимает, что зря. Тело окончательно перестаёт его слушаться, и он плавно, медленно, всё ещё подчиняясь властным рукам, падает назад. Итачи ловко придерживает покорное тело, перемещается, склоняясь над ним и, опустив на мягкое покрывало высоких стеблей брата, тут же оказывается рядом и снова целует, касается, кусает, до боли, до крови, до наслаждения… Саске стонет, пока тихо; неловко, судорожно стаскивает с его плеч грубую, тусклую ткань, проводит пальцами по крепким ладоням, впивается ногтями в алебастровую кожу и едва заметно улыбается, слушая непривычное, дикое шипение боли… Он кричит, дико, восторженно, теряя последние остатки сил, извивается гибкой землей, вырывает дрожащими, судорожно сжатыми до побелевших костяшек, пальцами неровные стебли влажной от ночной росы травы, кидает, разбрасывает их в сторону… Судорожно касается, трогает, сжимает и гладит, и снова кричит, стонет, умоляет и шепчет, царапая огромными крыльями землю… Кусает, до острой боли, похожей на брызги в бокале шампанского, закусывает губы, выгибается, ломаясь в спине, разрешая, позволяя… Сжимает стройными ногами горячее тело, плачет, чувствуя сжигающую, слишком сильную для невинного тела, боль, умоляет: что б остановился, что б пощадил, что бы прекратил, чтобы – ну, пожалуйста – ещё немного, сильней, ближе… И кричит так громко, что птица испуганно вскрикнула и вспорхнула с дерева, так громко, что заглушает столь сладкий, столь желанный, невообразимо-желанный стон… Брат держит его крепко, сжимает, ласкает срывающимися от долго сдерживаемой страсти, руками дрожащее, покорное, распятое под ним тело… Жадно вглядывается, впитывает в себя краснеющие, как розы перед рассветом, щёки, искажённые страстью детские черты, острые, ломанные линии скул, опухшие поалевшие губы… Восторгается мелодичностью его невозможно-прекрасного голоса, наполненного такой совсем не детской страстью; бледностью, слишком откровенной, слишком открытой, просто слишком… Ловит сквозь стеснение, сквозь хрупкое, наигранное сопротивление эти крупицы чувств… Прижимает к земле готовое, дрожащее, расслабленное и одновременно напряжённое тело… Чувствует, как, змеясь, быстро, в панике, сбегает тонкая струйка крови по гладкому бедру Хватает, душит безумный крик агонии… Целует, ласкает, успокаивает бунтующие черты; смахивает солёную влагу с щёк; и снова целует, успокаивающе, раскаиваясь, умоляя потерпеть, ради него, ради них… И стонет, слабо, опустошённо, прогибаясь в спине от невозможного, острого наслаждения… *** Он нёс его, дрожащего, уставшего сверх меры, в распахнутом, белеющим ярким пятном на бледной коже кимоно. Длинные полы одеяния волнами, клубами дыма струились по воздуху, неотрывно следуя за своим владельцем. Трава, чёрная, незаметная, щекочущая колени самыми кончиками, мягко шелестела под ногами, но он вряд ли чувствовал её заигрывания. Всё его внимание, его сердцебиение, сорванное, зыбкое сосредоточилось на сжавшемся тёплом комочке. Он следил, уже не жадно, ничего не ожидая, но почему-то боясь отвести взгляд, как поднимаются и опускаются в ровном ритме хрупкие плечики. Саске заворочался, по-детски, неожиданно, прижимаясь щекой к тёплой груди нии-сана. Его реснички дрожали так ярко, трогательно, невообразимо-очаровательно, и весь он был воплощением невинности. В доме было темно. Свечи потушили, свет луны бледным призраком скользил по стенам, и словно слышно, как скользит подол кимоно, цепляясь за паркет. Лишь в дальнем конце широкого коридора зыбким, нечётким квадратом расплывчатого золота горел дрожащий огонь очага из-под приоткрытой двери. Там, в кухне, как в другом мире раздавались ещё разноцветные, глубокие и чуть резкие, и звенящие голоса. Они, кажется, что-то обсуждали, наверняка, сегодняшний приём, гостей. Их мнение, как печать, оставалось на всём, что заслуживало внимания: начиная от приезжего виконта с такими, ну вы знаете, смешными усами, и заканчивая брошкой мисс Эмбер. О, как же любят они обсуждать безделушки и их владельцев! И любители обсуждений за чашкой простого чаю непременно составляли своё мнение обо всех, кого углядели из щели кухни или разнося бокалы, кроме одних… почему-то, раз за разом, словно на тему наложен запрет, а кару составляет смерть, они избегали в разговорах своих хозяев. Они не могли, просто не могли сказать хоть что-то, даже вскользь, и стоило словно запретному имени слететь с губ, все вздыхали и ненадолго замолкали, задумавшись, опасаясь. Не могли, не хотели, не желали хоть словом задеть господ, потому что знали, чувствовали, что не должно, нет, не должно им, простым слугам, говорить о них… Игнорируя светлое пятно, маслом растёкшееся по полу, Итачи прошествовал мимо. Юное тело в его руках беспрекословно, недвижно лежало, и лишь успокаивающе таяло ровное дыхание на груди его брата. Он заботливо уложил Саске на кровать. Голова мальчика безвольно откинулась на подушку; волосы чернели ворохом перьев на безупречном полотне. Реснички дрогнули, словно в удивлении, а губы чуть приоткрылись, выпуская заветное: «нии-сан». Он чувствовал его присутствие… Пальцы потянулись вперёд и подцепили, обхватили особо неаккуратный локон. Такие мягкие волосы, больше похожие на пух… Пух? Итачи неслышно усмехнулся. Вот он, его маленький ангел, его маленький, послушный ангел... ***