The legend of the immortal

*** «Есть музыка, чей вздох нежнее упадает, Чем лепестки отцветших роз, Нежнее, чем роса, когда она блистает, Роняя слезы на утес; Нежней, чем падает на землю свет зарницы, Когда за морем спит гроза, Нежней, чем падают усталые ресницы На утомленные глаза; Есть музыка, чей вздох - как сладкая дремота, Что сходит с неба в тихий час, Есть мшистая постель, где крепко спит забота И где никто не будит нас; Там дышит гладь реки в согретом полумраке, Цветы баюкает волна, И с выступов глядя, к земле склонились маки В объятьях нежащего сна». (с) Он почему-то знал, что тот не укроется от схватки. Знал, что не струсит, что придёт в назначенный час, что будет готов к решающей дуэли. Даже аристократы, те, что получили герб в подарок и не имели представления о чести, пожалуй, отступились бы, отказались, сбежали, спасая свои жалкие шкуры. У жителей улиц была совсем иная гордость. Правила жизни обязывали их быть равнодушными к чужим страданиям, но, когда дело касалось лично их, гордость – единственное, что оставалось в их жизни действительно стоящего. Они могут пропить день, продать дьяволам души, скормить тела – но гордость останется, станет их стимулом. И гордость кукольника, мастера, аристократа и короля ночных улиц обязывала Канкуро ответить на приглашение прогуляться по нити жизни с оружием в руках. Итачи ждал его во дворе дома. Внутренний сад камней с вычищенной площадкой был идеальным местом для сражения. Воздух всё ещё дышал холодом, и облачка седого пара слетали с бледных губ владельца дома. Он стоял там, максимально сконцентрированный, сосредоточенный на ощущениях и чувствах. Когда вместо цветной картинки перед тобой лишь чёрное полотно, гораздо легче нарисовать идеальный для себя пейзаж. И он рисовал; охотно выводил белой краской по чёрному холсту, расписывая негромкие шаги его соперника, собственный стук сердца, и дыхание ветра, соскальзывающее с пик остроконечных крыш. Он был необычайно спокоен. Лишь натянутые струны эмоций временами задевал смычок посторонних звуков. Он просто ждал. Ждал, когда заснёт, наконец, то чудовище, что не давало ему уснуть этой ночью. И боль, настолько неожиданная для его сильной натуры, настолько лихорадочная владела им каждую секунду, пока он сидел у кровати Саске. Это была самая мучительная ночь в его жизни. Саске держался лишь до тех пор, пока не миновала опасность. Его силы иссякали настолько быстро, что сам он едва мог двигаться. Итачи попросил его не открывать глаз до тех пор, пока не останется за их спинами поляна, хранящая в себе память о пяти погибших людях. Вряд ли мальчик мог выдержать такое. Саске подчинялся его рукам чисто интуитивно, ничего не осознавая, ничего не видя. Только в уме колотилась пойманным мотыльком одна мысль: «Всё в порядке», «всё хорошо», «нии-сан меня не оставит». Оказавшись дома, под покровом ночи, скрытый заботливым аники от посторонних взглядов, он мог лишь чувствовать на плечах эти заботливые руки и молить всех мыслимых богов о хотя бы временном забытье. Он почти упал на кровать, предоставив Итачи ухаживать за его кровоточащими ссадинами, с немой болью следить за расцветом багровых синяков, слизывать смоченной ватой запёкшуюся корочку крови. Итачи просидел с младшим братом всю ночь. Разве мог он оставить его, такого слабого, незащищённого, испуганного, постоянно дрожащего и кричащего даже во сне? Весь следующий день он провёл с ним, заботливо ухаживая, оберегая. Саске едва ли мог двигаться, вздрагивал от каждого шороха. Он сжимал ладонь аники кончиками пальцев, глядя бездонными чёрными глазами, казавшимися блекло-синими в больничном свете свечей. Одними глазами он в безумной агонии шептал: «спасибо, спасибо, спасибо». Слова «прости», «умоляю, только прости» застыли на его губах немыми вздохами, и он никак не мог преодолеть эту проклятую сухость в горле. Но Итачи видел эти солёные, застывшие капельки в уголках его широко распахнутых глаз, и шептал в ответ: я знаю, всё хорошо, всё хорошо… Он мог упустить многое. Мог притвориться, понять, даже, возможно, простить… если бы это касалось его. Но только не Саске. Больная потребность защищать его стала его смыслом жизни ещё тогда, тогда, много лет назад. И просто оставить всё в стороне он не мог. В то время как стимулом кукольника являлась лишь гордость – на карту Итачи было поставлено нечто гораздо большее. И он не мог проиграть. Скользила среди камней, прикрываясь резным узором, большая змея. Шипение, едва слышное, мягкое, растворялось в потоке пустого, свежего воздуха. Они смотри друг на друга несколько минут. Томительно-долгие мгновения не имели смысла уже потому, что исход боя был предрешён. Удар. Блок. Череда коротких и размашистых ударов, поочерёдно сменяющих друг друга. Защита. Лезвие проскальзывает с невыразимо-чувственным свистом по воздуху, едва касаясь кончиков каштановых волос. Противник становится аккуратней, осторожней. Движется, как его марионетки, изламывая стереотипы о гибкости человека. Он двигался быстро, почти неуловимо, перемежая атаки с защитными действиями. Его пустой взгляд был прикован к противнику, однако мыслями он был далеко. Мысленно рядом с ним сидела девушка, молодая, совсем юная. Она смотрела на него с ласковой, кроткой нежностью во взгляде глаз цвета насыщенной морской волны. Её волосы, касающиеся колючими кончиками плеч, соломенными прядями лежали за спиной. Она держала какую-то книгу. Старый, протёршийся переплёт с упругими тиснениями вензелей был ему знаком до боли. Самая первая их сказка, которая стала их другом детства, спасала в холодные зимние ночи от отчаянья. Девушка тихо говорит, опуская взгляд на страницы книги, взгляд становился задумчиво-печальным, и едва заметная слеза катилась по изящной скуле. Она сидит сейчас у окна, держа в руках пухлый фолиант; её глаза закрыты, а реснички подрагивают, потому что во сне она улыбается… А напротив него двигалась в остром танце безумия совсем иная красота. Ещё вчера, тогда, скрытый плотным пологом густейшей синевы, он следил с немым восхищением, как раскрывается эта хищная красота. Как проявляется в его чертах могущество богов, как искажается белеющая сквозь мокрый серый атлас кожа до больничного белого света. Как тухнет в сердцевине его души, так заметно и так быстро, всё пламя сдерживающих барьеров, выпуская на свободу вместе с ароматом опалённой шерсти его дикую сущность. Как превращается он из чинного, медлительного образца человеческого благоразумия в демона. Его рука не дрогнула, вытаскивая из ножен катану, которая, несомненно, видела не одну смерть, впитывала в себя кровь не одного человека. Эта его двойственность серо-белой пергаментной кожи, чёрных угольных прядей, ниспадающих на плечи волнами, поражала. Его душа была бела как снег, прекрасна, воздушна, как перо, падающее в танце на полотно чистого снега. Но сквозь его чёрные глаза можно было увидеть лишь иней, лишь отголосок его настоящих эмоций. Демон, одним касанием холодной стали убивший без малейшего сомнения пять живых людей, появился лишь на мгновение и тут же сгинул. Только подумать, одной рукой он продолжал держать окровавленное оружие, лишившее жизни пятерых, а второй прижимал с такой нежностью, с такой изысканной жадностью дрожащее тело своего ангела к себе. Кукольник видел, что тот не позволил увидеть младшему брату результат своего деяния. Он был уверен, что, напади на него Канкуро, он позволил бы воткнуть в его горло нож, но не дал бы увидеть Саске демона, коим и стал ради него. И лишь поэтому Канкуро тогда не напал. Он сам бы умер, окажись на месте почти незнакомого мальчишки, ставшего их целью, сестра, но не позволил бы ей видеть его сущность кукольника. Потому он знал, что не выйдет с поляны живым, потому сражался с львиной гордостью и смелостью, глядя в глаза не-человеку – демону. Итачи танцует. Его изысканные, грациозные па – полная противоположность резким, судорожным движениям соперника. Его сердце бьётся спокойно, почти отстранённо, в глазах лишь иней. В этом нет ничего личного – он просто не позволит кукольнику втоптать в грязь, стать причиной боли Саске. Он ненавидит ту чёрную сущность, что заставляет его делать это, но в мыслях лишь он… лишь его глаза с застывшими в карикатурном безумии слезами, лишь его тёплые пальцы, сжимающие так легко, так слабо, его руку, лишь почти чёрная кровь, застывшей корочкой царапавшая его кожу. Его танец печален и великолепен одновременно. Каждое движение – произведение искусства. И картину королевского величия завершает соскальзывающая с волос змеё алая лента, развевающиеся складки кимоно, пронизанные иглами ветра, и эти чёрные глаза судьи, приводящего в исполнение смертный приговор. Взмах. Чёрная тень взметается в воздух, седыми хлопьями опадая за его спиной. Беспощадное лезвие серебреной вспышкой вонзается в живую плоть. Долгая увертюра подошла к своему неизбежному концу. Замирает на полу-вздохе сердечный ритм, и падает вниз, на белеющие резкими контрастами камни чужая кровь. И срывается смешок сожаления с губ уставшего кукольника. Он вздыхает… захлёбываясь кровью. Улыбается, и смотрит потухающим взглядом на своего убийцу, извиняясь за боль, причинённую его брату. Он же всё понимает. И Итачи одним взглядом принимает извинения, вместе с затухающей жизнью в глубине чужих глаз. Канкуро закрывает глаза. С его губ слетает прощальная, печальная улыбка, предназначенная той, что заснула у окна, ожидая его возвращения… Вид тела, поплатившегося за грехи проданной души его нисколько не радовал. Испытывать удовольствие, радость от победы, чьей ценой стала чужая жизнь – это было ему чуждо. Лишь тёмное удовлетворение, омрачённое сожалением, мучило его изъеденную терзаниями душу. Он убивал не в первый раз, но жестокость не желала тесниться рядом с чувством невыразимой тоски и, лишь заканчивался бой, покидала его. Он не желал участи шиноби и старался избегать откровенных конфликтов, но было нечто, что он готов был защищать ценой падения своей души. Его глаза оставались вдумчиво-печальными, пока шло время его безмолвного бдения. Ореол тоски, невыносимого мучения волнами густой смолы исходил от его застывшей в позе статуи фигуры. Единственное, чего он сейчас хотел, это почувствовать его взгляд. Саске никогда не приказал бы ему: «убей, «отомсти». Он никогда не попросит отнять чужую жизнь. И он одним взглядом простит ему всё. Мучительное желание снова коснуться его овладевает телом так внезапно, что судорога проходится по пальцам. Он почти с отвращением отбрасывает в сторону испачканное оружие, и оно с тоскливым, разочарованным звоном касается камней. Он покидает ненавистный двор медленно, направляясь в сторону наверняка отдыхающего Саске. Он же обещал, что, когда тот проснётся, обязательно будет рядом. А нии-сан никогда не нарушает своих обещаний… ***