The legend of the immortal

*** «Коль я не смог вас позабавить, Легко вам будет все исправить: Представьте, будто вы заснули И перед вами сны мелькнули»*. Лето маленьким игривым котёнком долго выглядывало из-за клубка белых облачков, громко фыркая и мурча от предвкушения. Его широкий, пушистый хвост важно шлёпался неожиданными дождями о землю, мотаясь в предвкушении из стороны в сторону. Устав от долгого сидения в засаде, комок тепла и радости, напружинив лапки, прыгнул да Токио, урча как самый настоящий взрослый лев. Его клычки проворно цапнули серую, скучную слякоть, утаскивая с самым гордым видом её в своё убежище. Грязь и липкий дождь пищали и царапались, пытаясь вырваться, но котёнок крепко держал свою добычу, и несчастные зверьки отцветшей весны мёртвыми, смирившимися тучками повисли у него из пасти. Крохотные зубки кусали горы, белеющие на самой грани горизонта, слизывая молочную пенку с самых верхушек. И тёплая шёрстка духотой накрыла Токио. Многие оказались попросту не готовы к палящим лучам солнца, что плавили землю до сухих трещин. Самым приятным временем становилась ночь с её освежающим ветром и чёрными тенями раскачивающихся деревьев. Днём вся живность пряталась от палящих, назойливых лучей, проникающих сквозь раскрытые в отчаянии окна, а вечером, когда бархатное покрывало жары чуть спадало, выходили на долгие прогулки, наслаждаясь долгожданными порывами будоражащего ветра. Особенно невыносимо было придворным дворянам, вынужденным в солнцепёк изящно кланяться перед иностранными послами, имевших привычку произносить длинную речь, которую никто, разумеется, не понимал. Окна во дворце были раскрыты настежь, но это едва ли помогало спастись от жаркой испарины, гуляющей по телам. Застёгнутые наглухо фраки и тугие корсеты вкупе с пышными юбками в таких ситуациях были лишним поводом для мучений. Но что поделать, если кровожадная хищница – мода требовала жертв от своих послушников. И те, сжимая зубы, обмахиваясь веерами, как последними спасительными флагами, натянуто улыбались, мечтая вырваться из плена этих чёртовых рамок. В такие моменты сладости шампанского все предпочитали кубики колотого льда в хрустальных бокалах. Их печальной доле можно было лишь посочувствовать, да и только… Император, разумеется, не был так жесток, чтобы заставлять клан Учиха присутствовать при всех важных мероприятиях. Лишь изредка он приглашал Фугаку, но лишь если того требовали какие-то особенные вопросы. Их плавная, размеренная жизнь с чередой рутинных занятий и обычных для этого времени года развлечений текла спокойным потоком, слизывая с берегов золотые песчинки времени. В доме стояла потрясающая хрустальная тишина, густая и плотная, как бархатное полотно, нависшее над самым потолком. Слуги в основном спасались от полуденного зноя на верхних этажах, где была хотя бы иллюзия порывов ветра в едва колышущихся занавесках. Даже хозяева в такие минуты ослабляли дисциплину. Они были лояльны к слабостям других, и с невероятной скоростью охлаждённый чай и напитки исчезали с полок кухни. Сами же хозяева предпочитали сбегать из душного особняка, прячась в потаённых сгустках теней среди кустов герани и гортензии или… Солнечный диск трескался под настойчивыми коготками котёнка и осколками плавился над поверхностью реки, искрясь мириадами крохотных звёзд. Звонкий блеск был настолько интенсивен, что перед взглядом плавился в одно сплошное, перетекающее из оттенка в оттенок, марево глянцевой глазури, покрывающей до самого горизонта скромное течение местной речки. Над водой стоял тихий, естественный гул. Вода с мерным стуком падала на камни, извиваясь, как змея под солнцепеком между устроившихся в её пойме деревьев. Шелестел, как разлетающиеся по ветру сухие листья, камыш. Его высокие стебли качались на ветру из стороны в сторону, усыпляя… За короткой полосой сочной, зелёной травы раскачивались ещё зелёные колосья пшеницы. Они только готовились налиться золотым теплом и светом, и сейчас жадно впитывали в себя июньское солнце, чтобы потом излучать его сухим шорохом, тяжёлыми колосьями, клонящимися к земле. Ветер здесь был гораздо сильнее, чем в особняке, расположенном между частыми линиями сакуры и яблонь. Порывы со свистом рассекали воздух, рассеивая плотные стайки мошек и цикад. Под роскошной, разросшейся во все стороны тенью невысокой ивы, согнувшейся в сторону реки, полулежал, опираясь на мощный ствол, молодой юноша. На вид ему было едва ли больше восемнадцати, хотя линии усталости, тонкими ниточками теней пролегающих у глаз, нашёптывали, что он вовсе не так безмятежен, как может показаться на первый взгляд. У юноши были удивительные, пронзительно-чёрные глаза. Глубокий, насыщенный цвет ярко контрастировал с бледным тоном кожи и едва заметными серыми тенями усталости на веках. Лицо обрамляла угольно-чёрная прядь, выбивающаяся из плотного хвоста за спиной. Кончики длинных волос падали на обнаженное плечо юноши. Выразительные черты его лица сейчас отражали лишь его расслабленность, проскальзывающую сонными вздохами по коже. В одной руке он держал книгу. Чёрный бархатный переплёт с плотными тиснениями символов, надписанных убористым мелким подчерком, был зажат в длинных пальцах. Его глаза скользили с вниманием по сухим страницам, трепещущим от слабого ветерка, обдувающего попутно лицо юноши. Он читал. У него был необычайно-красивый голос. Бархатный, мелодичный. Слова тянулись атласной ниточкой по воздуху, порой звеня, как натянутая струна. Каждое звено нити перекликалось, сливалось, смешивалось с последующим, так что стихи превращались в печальную – или уставшую? – песню. Он читал тихо, едва слышно, но каждое слово, как во время прибоя, слетало с губ, мелодичной волной ударяясь о воздух: «If we shadows have offended, Think but this, and all is mended, That you have but slumbered here While these visions did appear».* Последний звук плавно растаял в воздухе, заставив подкравшуюся незаметно тишину очнуться от сладостной полудрёмы, в которую её вогнал чарующий голос молодого человека. Юноша отложил в сторону тяжёлую книгу и устало откинулся на надёжный древесный ствол, закрывая глаза. Длинные, по-женски изящные ресницы трепетали под едва ощутимым ветром, высокий воротник широкой, свободной рубашки поминутно дрожал. Он не спал. Лишь лежал с закрытыми глазами, и в его голове вальсировали только что прочитанные строки. Он словно со стороны слышал свой тихий, успокаивающий голос, бархатный тон, соскальзывающие на мягкой ноте гласные и неожиданно грозные, урчащие согласные. Саркастичным хмыканьем сорвался тихий смешок с его приоткрытых губ. Рядом послышалось тихое, встревоженное сопение. Итачи открыл глаза и посмотрел вниз, искренне надеясь, что его смешок не потревожил хрупкий сон уснувшего братика. На его коленях лежал, подложив одну руку од голову, мальчик лет двенадцати. Ровное, спокойное дыхание волновало его грудь, скрытую за полотном атласной ткани бледно-голубого цвета. Глаза беспокойно метались под закрытыми веками, губы что-то беззвучно шептали. Он морщился, ворочаясь на чужих коленях, и даже чуть постанывал, когда настырные солнечные лучи неожиданно остро били в глаза. Он заснул чуть больше получаса тому назад, убаюканный родным голосом старшего брата. Тот прекрасно видел, как постепенно, секунда за секундой, тяжелеют его веки, как отчаянно он скрывает зевок, как клонится его голова к колену, но читать не переставал, гипнотизируя, как волшебной флейтой, своим голосом полусонного мальчика. Ему нравилось видеть, как подчиняется его силе голоса хрупкое создание, как сквозь время возвращаются те мгновения, когда он читал младенцу сказки, и тот хлопал огромными, прекрасными глазами и, подчинённый власти Итачи, засыпал. Но это было уже смешно… Саске с детства привык к тому, что нии-сан читает ему книги. Итачи научился читать раньше, чем все дети, но лишь потому что только его голос мог успокоить кричащего Саске. И ему казалось потрясающим счастьем сидеть в детской, раскачивая колыбельку, и убаюкивать засыпающего малыша рассказами о принцах и принцессах, о приключениях и сказочных животных. Сейчас он читал совсем другие книги, но по-прежнему в воздухе витала полузабытая детская атмосфера сонного волшебства. И Саске чувствовал этот трепет на самых кончиках длинных, угольно-чёрных ресниц. Итачи почти не изменился с той памятной ночи два месяца назад, перевернувшей всю жизнь его брата. Те же длинные волосы, привычно собранные в небрежный хвост, тот же уставший взгляд чёрных глазах, та же томительная красота в каждой черте. Но всё же было это едва заметное «почти» в плотных тенях на веках, в линиях у переносицы, в какой-то кроваво-алой проседи сквозь чёрный цвет волос. Ему было почти восемнадцать, и его изящность готовилась расцвести окончательно, стоило лишь немного подождать… Они лежали так уже больше трёх часов, перед самым рассветом покинув родной дом. Для них раскидистая тень ивы стала своеобразным убежищем от жары и солнца. Каждый день они приходили сюда, и Итачи начинал читать брату рассказы. Его певучий, бархатный голос проникал в сознание Саске жидким ядом и струился по крови расплавленным адреналином. И когда он затихал, и кровь остывала, он, утомлённый, засыпал на его коленях, не дослушав, кажется, даже половины. Итачи дышал аккуратно, ровно, стараясь не разрушить нежный сон брата. Шло время и, когда солнце обогнуло больше половины отведённого полукруга, коснувшись пушистыми ресничками верхушек деревьев, Саске вздрогнул во сне и проснулся. Они смотрели друг другу в глаза. И сливался чёрный цвет между ними, дрожали веки, и скатывались по щекам придуманные слёзы. - А прочитай мне что-нибудь ещё! – попросил – или потребовал – Саске, сладко потягиваясь до дрожи в теле. Итачи рассмеялся. - Ты же засыпаешь, как только я начинаю читать! - Ничего не могу поделать! У тебя слишком усыпляющий голос. - Ты думаешь? Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Снова тонкая линейка ярких красок, заключённая в словах, скользнула перед мысленным взором расплавленным золотым потоком. И знакомые слова заструились по венам, вызывая укол напряжения. - «Take all my loves, my love, yea, take them all; What hast thou then more than thou hadst before? No love, my love, that thou mayst true love call; All mine was thine before thou hadst this more… …Lascivious grace, in whom all ill well shows, Kill me with spites; yet we must not be foes»**. Как просто превращались мысли в звуки! И как печально, тоскливо звучал этот крик о помощи – не известно зачем, не известно кому. Он же был здесь, рядом. Так почему он вдруг почувствовал, что всё неминуемо движется к концу, что рано или поздно Саске исчезнет из его жизни? Или исчезнет он? - Нии-сан, а как это переводится? На самом деле Саске весьма посредственно знал иностранные языки и едва ли мог похвастаться блестящим английским. Более того, Итачи прекрасно знал, что Саске практически не понимает того, что он ему читает, как знал и то, что ему просто нравится слушать его голос. Но всё равно продолжал читать под сонное сопение брата, надеясь, что хотя бы так сумеет привить ему любовь к английской литературе. Но, увы, Саске всё больше расслаблялся под его присмотром, и идея Итачи потерпела сокрушительное поражение. Он не ответил, только покачал головой. Спустя некоторое время они поднялись и, забыв среди высоких стеблей пухлый томик Шекспира, отправились домой. Двери закрылись за ними с тихим шорохом, и служанка, одетая в скромное серое платье, как всегда покраснев при виде молодого хозяина, сказала, что Фугаку-сама их искал и теперь ждёт в своём кабинете. Итачи и Саске недоумённо переглянулись и, кивнув, прошли прямо в кабинет отца. На столе лежал развёрнутый лист пергаментной бумаги, бесподобно испачканный в аккуратной последовательности чернилами… «Всю страсть и всю любовь мои возьми, - От этого приобретешь ты мало. Все, что любовью названо людьми, И без того тебе принадлежало. О ты, чье зло мне кажется добром. Убей меня, но мне не будь врагом!»** ***