The legend of the immortal

« Эта красота его погубила, красота и вечная молодость, которую он себе вымолил! Если бы не они, его жизнь была бы чиста. Красота оказалась только маской, молодость — насмешкой». Жара, словно решив поиграть в кошки-мышки с маленькими людьми, выискивала их в самых тёмных закоулках и, касаясь своими жалящими пальцами плеча, весело смеялась, видя их отчаянье и муки. Казалось, что видишь облачка седого пара, исходящие от кипящей воды по утрам. Казалось, чувствуешь, как тает на кончике языка кусочек льда, украденный из бокала с шампанским. Казалось, этому не будет конца… Жара была тем сильнее, чем дольше она длилась, и вскоре это стало настораживать. Опасения за сохранность урожая не были голословными и подкреплялись потрескавшейся землёй под ногами, расходившейся разветвлёнными трещинами повсюду. Токио замер на одном судорожном вздохе, готовясь расплакаться обжигающими слезами. И первый дождь до боли нужными касаниями разбудил впавшую в длительный сон пустынную обитель… … Каменные ступени, поднимающиеся в гору, были накалены до предела и похрустывали под ногами уставших, истомлённых необычайной жарой путников. Держась за перила дрожащими, мокрыми руками, они в отчаянье поднимали взгляд наверх, щурились от жалящих чувствительные глаза лучей, моргали до слёз, вглядываясь в черневшие, колыхающиеся пятнышки серо-чёрного цвета. Это были едва дрожащие под скромными порывами ветра флажки, обозначающие конец длинной лестницы, что вилась между крутыми уступами, поднимаясь от самого берега широкой реки. От замершей в предсмертной ряби водной глади тянулся лентой освежающий запах, спасавший от жажды измученных людей. И правда, раскалённым молотом били нещадно лучи по покрасневшим лицам, по сгорбленным спинам, по покатым плечам, не прикрытым рубашками. Люди уже не могли молча терпеть усталость и палящий зной, и в воздухе стыли их болевые стоны, и с лиц их, иссушенных и уставших, капала вода, шипящими брызгами тая на камнях. И этому не было, не было конца… Шёл среди стонущих, жалующихся людей низкий, сгорбленный старец. Он один не тратил крупицы терпения на бессмысленный шум, вторящий крикам пролетающих над ними птиц. Лишь тяжело вздыхал, чувствуя, как невыносимо трёт грубая ткань старого мешка плечо. И смотрел на розовые, багряно-пурпурные, яркие тона облаков, утопающих комами пуха в искрящейся воде. И торопился поскорее оказаться в городе, ожидая непременно дождя. Когда солнце, понемногу успокаиваясь, утоляя голод жадных лучей, склонилось чуть ближе к зеркалу резко потемневшей водной пустыни, люди как раз отдыхали после обеда, вновь прячась от душной тоски. И на застывшей в гримасе скуки длинной улице, венчавшей представления людей о торговом квартале, со всей нужной для того атрибутикой, было совершенно пусто. Неестественная тишина окутывала палатки, парки, уютные магазинчики. Всё погрузилось в напряжённое ожидание. И только птицы, прячась в кронах высоких деревьев, настороженно вскрикивали, ероша перья на загривках. Стояла пугающая духота, давящая на сознание неизбежным ускорением пульса. Предчувствие скорого дождя ожидалось каждой частью тела. И даже Итачи чувствовал неопределённое волнение, ожидая, когда же… Он сжимал руку брата с той судорожной силой, что выходит из-под контроля, лишь когда появляется чёткая потребность точно знать, что он рядом, что он здесь. И, когда часы, захлебнувшись криком, ударили шесть раз, за окном, наконец, ослепляя, мелькнула на секунду вспышка ослепительного света. И резко потемнело небо. Испачканный в чёрной, синей, серой краске хвост котёнка стегнул по небу, размазывая бурлящий эмоциями цвет. Все вздохнули с облегчением, когда воздух наполнился сладостной свежестью дождевых капель, и косые струи дождя схлестнулись в яростной битве с ожидающей приговора землёй. Катила по подъездной дорожке чёрная карета с задёрнутыми окнами. Стучали по гравию колёса, и кучер нещадно бил по лощёным спинам лошадей упругой плетью, боясь попасть под нарастающий резкими скачками ливень. Удлинённый коготь полоснул длинной косой чертой по небу, и небесное полотно поползло сетью разветвлённых трещин повсюду. И спустя мгновение, заглушая недовольное фырканье лошадей, небо раскололось, разбилось вдребезги с душераздирающим звоном. Лошади испуганно заржали, вставая на дыбы. Их совершенно безумные глаза вращались в поисках опасности, копыта выбивали судорожную дробь. Они остановились резко, почти мгновенно, за что и получили несколько хлёстких ударов от лакея. Он кричал, бил их по холёным спинам, но ничего не помогало. Кони только больше бесились, наотрез отказываясь везти повозку дальше. Минут через пять такой неповторимой какофонии, состоящей из изумительно подобранных ругательств кучера, рыка небесных церберов и ржания, дверца в карету приоткрылась, и фигура в плотной мантии, прячась от косых струй дождя, неспешно подошла к орущему юноше, отчаявшемуся привести животину в чувство. - И чего ты так кричишь? – спокойно, почти равнодушно поинтересовался господин, не снимая капюшона. Хотя голос был тих, он передёргивал звук грома и ржания вместе взятые. - Простите, мой лорд. Лошади отказываются ехать, я пытаюсь их успокоить, но ничего не выходит. Фигура обернулась и посмотрела на оставленный позади бурлящий котёл, скрывающий полосу горизонта. Потом выудил из-за складок плаща золотые часы на толстой цепочке и вгляделся в залитый дождём циферблат. Он покачал головой, недовольно цокнул языком и сказал, ни к кому, в общем-то, не обращаясь: Как нехорошо получается! Меня ждут к пяти, а такими темпами я никак не прибуду вовремя. Как невежливо получится. Кучер замер, ожидая приказаний, однако их не последовало вовсе. Мужчина обошёл кавалькаду из шести запряжённых лошадей, рвущихся прочь, так далеко, чтобы накапливающаяся грязь, которую они разбрызгивали копытами, не коснулась полы его плаща. Лакей в ужасе вжался в своё сидение, когда господин неожиданно встал прямо напротив взбунтовавшихся животных. Он ожидал, что звери понесут и убьют его, растопчут копытами. Но вместо этого… лошади попятились. Словно перед ними был не человек – гадюка. Лошади замерли, и фигура, сжалившись, подошла к двум ведущим. Коснулась скрытой перчаткой ладонью морды первой, что-то прошептала второй, не отводя взгляда от их глаз. Потом отошла, словно это было и вовсе не опасно, и сказала чуть насмешливо: Не умеешь ты с лошадьми обращаться! А теперь гони во всю, мне бы весьма не хотелось опоздать. Чудесным образом лошади вдруг успокоились. И при новом взрыве грома даже не шелохнулись, как пришибленные глядя вперёд. Услышав с великим трудом, как захлопнулась дверца кареты, кучер сглотнул, вытер капли дождя с широкого лба и припустил. Спустя пять минут после того, как в доме Учиха отбили пять ударов настенные часы, карета, громыхая, остановилась на подъездной дорожке у их дома и, торопливо соскользнув с подножки, во дворе перед замершими в изумлении Микото и Фугаку предстал их долгожданный гость. Когда ровно неделю назад Итачи и Саске, ожидая многого и не ожидая ничего, вошли в кабинет своего отца, они совершенно не готовились к объявлению о том, что вскоре к ним в поместье пожалует их дальний родственник из глубинки. Дядя хотел бы встретиться с Итачи и поздравить его с наступающим через три недели восемнадцатым днём рождения. Саске тогда недоумённо воззрился на старшего брата, который, впрочем, выглядел не менее растерянно, чем он сам, ожидая объяснений. Их не удивил бы визит старого друга их отца, Минато Удзумаки, или двоюродной сестры по материнской линии. Саске с детства был знаком резкий запах её духов, пристающая к коже масляная помада и дурная привычка хватать его за щеку длинными острыми коготками. И они бы вовсе не удивились визиту по случаю совершеннолетия Итачи. Но странным в этой ситуации было то, что они… никогда… ни от кого… не слышали имени их «дяди». А потому им оставалось недоумённо кивать, слушая монотонный рассказ Фугаку о неком дядюшке, о котором они слышали впервые. Итачи попросил у отца посмотреть письмо, и был не меньше удивлён, когда увидел, что всё обстоит точно так, как рассказал им Фугаку. Мало того, что этот дядюшка в безупречно вежливой, но несколько неожиданной, а оттого ещё более странной форме предупредил, что желал бы погостить у них, так он ещё и знал подробности, о которых мог знать только родственник. К примеру, он изъявил сожаление о произошедшем на памятном весеннем балу, выразил опасения за здоровье Саске и надежду на то, что Итачи будет его защищать как прежде. От этих строк у Итачи похолодело сердце. Откуда, откуда он мог знать о том инциденте, если даже родители пребывали в полной уверенности, что Итачи всего лишь отплатил за нелестные высказывания пьяной компании о его семье, и только. О настоящей причине убийства знали только он и Саске. Итачи тогда мог лишь кивнуть и спросить, когда же именно его дядя посетит их. Давило чувство, что выбора или альтернативы им не оставили. И, спустя неделю чужая коляска остановилась у их подъездного крыльца… - Мы были так удивлены, что вы появились вовремя! Такой ливень! – сказала, гостеприимно улыбаясь, хозяйка дома, идя рядом с гостем по коридору. - Ну что вы, Микото-сан. Я, кажется, немного припозднился. Увы, я никогда не отличался пунктуальность. Гость позволил себе едва заметный штрих-смешок, окрашивая пустоту голоса в насмешливый тон. Что-то грустное, печальное, скользнуло за этим мини-спектаклем, но кажется, мгновенно исчезло, как исчезает среди волнующейся морской пены какой-нибудь случайный камень. Он первым услышал негромкий шум голосов в дальней комнате, почувствовал запах кулинарного хереса от кухни, и шелест длинной юбки. Служанка вышла из-за угла и, поклонившись хозяевам, протянула руки вперёд. - Позвольте забрать ваш плащ, господин, - произнесла она тихо. Гость как будто удивился, но через мгновение расстегнул мантию и сбросил её с плеч. Самые кончики не уцелевших волос слиплись и намокли, опустившись на лоб мужчины. Чёрные, мокрые пряди неистового чёрного цвета с благородным отливом серебра напоминали растрёпанную львиную гриву. Кончики, загнутые в разные стороны, едва касались плеч, на макушке волосы были несколько короче и в карикатурном безобразии разбросаны в разные стороны. Первое впечатление оставляет недоумение. Слишком молод, чтобы быть их далёким неизвестным родственником. Слишком похож на членов клана, чтобы им не быть. И слишком искусен, чтобы быть настоящим. И в глазах такая старческая скука, усталость от жизни, а в движениях – изнеможение. Его лицо чем-то неуловимо отличалось от остальных лиц, но это нечто ускользало, таяло по мере того, как он входил в роль. У него были такие же чёрные глаза, только вот… толи во всём было виновато освещение, толи долгая дорога, толи живое воображение Микото, но в его глубоких зрачках плескался кипящий цвет бургундского вина. И ещё. Он дышал так, словно вдыхал едва заметный аромат французских духов или слишком долго находился под водой и просто не мог, не мог надышаться этим кислородом. Он был похож на отдыхающего после охоты гепарда, и его ровное дыхание – на судорожную отдышку. Он состоял из противоречий, каждое из которых было призвано ввести в заблуждение, ведь он просто знал, что и как нужно произнести, что нужно сделать, чтобы не оставить и следа сомнений по поводу его сущности, введя инъекцией сомнения о личности. - Итачи, Саске, поздоровайтесь с дядей. Мадара-сан, - Микото первой прошла в уютную гостиную. Следом за ней прошли Фугаку и сам господин Мадара. Итачи и Саске поднялись с дивана, на котором секунду назад разговаривали, и поклонились вошедшему господину. - Учиха Мадара, - представился он, протягивая поочерёдно руку сначала одному, потом другому брату. В его серой, прямой фигуре, расслабленной посадке плеч, в его намёках на благотворительную улыбку скользило что-то чужое и что-то родное одновременно, отталкивающее и притягательное. Что-то, что заставило Саске, который с некоторых пор боялся посторонних людей, поднять взгляд и смело посмотреть в его чёрные, с налётом высохшего вина, глаза. О да, Саске не обманул его ожиданий. И ему не нужно было видеть, как он рос, чтобы знать, что он всегда улыбается искренне, проводит вечера за книгами, смысла которых решительно не понимает, и больше всех любит одного единственного человека, как раз того, которого держит за руку, словно ему не десять, а пять лет. Он читает его чувства и мысли так легко – и так сложно. Его эмоции были как на ладони, прошлое, будущее, словно сквозь водную гладь. Но их можно лишь увидеть. Не понять. Не исчерпать. Не свыкнуться с мыслью о столь чистом сердце, беззаветно преданном. Хотя бы ради этого стоило преодолеть тысячи километров пути. Стоило вдохнуть воздух, которым он дышит, и почувствовать эту недостижимую природу детской красоты. Как жаль, что он смертен… Итачи совсем другой. Тьма, совершенная, непроницаемая, соскальзывающая шёлком с обнажённого плеча, тоже недосягаемая, но по-другому… Это что-то совсем противоположное, не имеющее аналогов и потому настолько соблазнительное. Чёрный цвет ведь тоже может быть чистым? И Итачи был воплощением изысканного, бурлящего сквозь самые различные оттенки, цвета. Он был слишком гордым, слишком свободным и своенравным, чтобы его не заметили. Он был слишком непредсказуемым, чтобы надоесть, и слишком недоступным, чтобы оставались сомнения. Он никому и никогда не будет принадлежать полностью! Потому что уже принадлежит этому маленькому чистому ангелу, следуя за ним тенью. - Простите, что Итачи и Саске вас не дождались. У Саске такое слабое здоровье, Итачи постоянно беспокоится о том, чтобы он не заболел. - Вот как? – взгляд с долей интереса хлестнул по лицу Саске, отчего тот несколько смутился. У его дядюшки был удивительно пронзительный взгляд, который пронизывал собеседника насквозь. - Такая забота друг о друге – редкость в наше время. Увы, увы, всё чаще встречаешь молодых людей, которые не способны волноваться ни о ком, кроме себя. И я рад, что не могу так аттестовать своих дорогих племянников. Одного взгляда на них хватает, чтобы понять, что они – сама братская нежность и любовь. Мадара умел заинтересовать своих собеседников. Его гулкий, бархатный голос, напоминающий рычание сытого тигра, отдавал в сложившейся тишине гостиной насмешливым эхо. Микото и Фугаку были рады тому, что их знакомый оказался настолько искусен в умении вести светские беседы. С безукоризненной учтивостью он отвечал на вопросы четы Учиха, предоставляя братьям быть лишь заинтересованными слушателями. К слову сказать, Саске, отличавшийся чрезвычайной неусидчивостью, под проницательным взглядом блекло-чёрных глаз застыл послушной марионеткой, и весь вечер с величайшим вниманием следил за рассказами Мадары. Учиха никак не предполагали, сколь интересным окажется это странное знакомство. Он не лгал. Не преувеличивал. Определённо что-то недоговаривал, но ведь и претендовать на полную откровенность в столь кратком знакомстве было бы несколько невежливо. Его гулкий, ровный голос успешно привлекал внимание, а искусство ведения беседы доставляло слушателям истинное наслаждение. С красноречием и тонким вкусом он рассказывал о крутых берегах Сицилии, о годах жизни в Англии, политика которой поглотила его с головой. Вообще, он при ближайшем рассмотрении был похож на политика: стальной блеск в глазах, всегда идеальная осанка и привычка носить наглухо застёгнутые рубашки. Он мог бы стать великолепным актёром, если бы не пелена вселенской, невообразимой скуки в пронзительно-чёрных глазах. Их цвет казался расплывчатым, серо-бронзовым, словно сквозь полукружья очков. Он рассказывал о своём долгом путешествии и при этом ни разу не упомянул о тяготах лишений, избавив слушателей от утомительной роли сочувствующих лиц. Мадара вёл непринуждённую беседу, которую остальные охотно поддерживали. Всё текло плавно, легко и непринуждённо, но Итачи не оставляло ощущение неправдоподобности, наигранности ситуации. Слишком уместными были добродушно-ироничные смешки, слишком живыми были его рассказы и слишком идеальной посадка плеч. Он словно бы старался быть расслабленным, в то время как мышцы трещали от напряжения. Он смеялся непринуждённо, но черты его лица не расслаблялись, оставаясь холодными, как фарфор. Он, безусловно, был великолепным актёром, и границы его власти расплывались мутным пятном, источая неясность. Он производил впечатление человека светского, педантичного и безалаберного во всём, что не имело важности, пунктуального, но опаздывающего всегда на несколько минут словно бы лишь для того, чтобы никто не решил, что он чересчур аккуратен. Одного Итачи не понимал. Зачем он приехал? Хотя они провели во многом интересный вечер, который благодаря его характеру обещал повториться, хотя он ни на секунду не выдал в себе возможных глупости и невежества, хотя все чувствовали в его лице неоспоримого защитника, чёткая причина, заставившая его покинуть Лондон, ускользала от них. Знай они о его характере что-то большее, возможно вопросов относительно истиной цели визита было бы много меньше. Но, так или иначе, принимая во внимание, что он не появлялся в их жизни восемнадцать лет, а потом вдруг приехал навестить племянников, сомнения были весьма объяснимы. Учиха Мадара был весьма эксцентричной личностью. Его фигура целиком и полностью состояла из противоречий, способных окончательно запутать его собеседников, даже таких проницательных как Итачи. Каким бы умным не был его племянник, и сотни лет мало, чтобы до конца привыкнуть к некоторым из особенно несносных привычек дядюшки Мадары. И это притом, что простым смертным, лишенным такого специфического, исключительного склада ума, как у наследника Учиха, и вовсе понять господина Учиха Мадару не представлялось возможным. Он был решительно внезапен во всём, что имело хоть какой-то смысл. Каждое его слово, произнесённое бархатным, по-львиному мурлычущим голосом, било в самое сердце. Он говорил мало, предпочитая оставаться лишь посторонним наблюдателем. Но каждая произнесённая им фраза била удивительно метко. Поневоле рождалась неколебимая уверенность, что всё, произнесённое с небрежностью им, станет пословицей и будет передано его потомкам. Он всегда появлялся внезапно и так же внезапно исчезал, с удивительной проворностью растворяясь среди плотной толпы или в пустых коридорах дома. Он сидел всегда в одной позе: закинув нога на ногу. Часто читал. Другие замечали, как, увлекаясь какой-то книгой, он застывал в кресле, цепенел и часами проводил в одном состоянии. Только пальцы скользили по сухим страницам, перелистывая в монотонной последовательности, одну за другой, одну за другой… Его образованность далеко превосходила пределы понятного и допустимого в принципе. Цюрих, Венеция, Рим, Париж и Петербург встречали его с восторгом, признавая цветом аристократии. В его руках побывали почти все книги, и о каждой он с блестящим красноречием мог составить своё мнение. Казалось, его ничто не беспокоит. И нет ничего, что не может вывести его из себя. Разве что… Он терпеть не мог Шекспира, будто это была вражда с детства. Его книги он обходил стороной и, случалось Саске или Итачи заговорить о нём, с совершеннейшей непосредственностью, решительно не сочетавшейся с величественным обликом, фыркал, резко отвечая, что его произведения «слишком романтичны». О нём ничего не известно, кроме того, о чём он милостиво рассказывает восторженным слушателям. Он позволяет увидеть в себе лишь то, что захочет сам. И возможно всё, всё, что попалось на глаза Итачи – лишь умелая постановка, специально для него. Возможно, он превозносит Шекспира, курит трубку и не имеет ни малейшего представления о лондонском парламенте. Но его манеры настолько обворожительны, а игра настолько искусна, что об этом вряд ли кто-то догадается. Таков Учиха Мадара. Личность, состоящая из противоречий. Личность не подвластная пониманию. Личность, хранящая секреты поколений его клана. Он тень. Иллюзия, появившаяся полторы недели назад в их жизни, чтобы спустя месяц вновь исчезнуть навсегда, перевернув с ног на голову жизни всех обитателей дома. Невозможно понять, что по-настоящему ему нравится, а что нет. И есть ли он, настоящий Мадара. Рассвет едва расцвёл над верхушками деревьев, когда Итачи взял в руки катану… Напряжение, копившееся в мышцах, выплёскивается сквозь кожу, концентрируясь потоком чёрной энергии на оружии. Катана со свистом хлестала воздух, разрезая на ровные бесцветные лоскутки потоки ветра, дующего в глаза. Сенсей едва успевал защищаться, с проворностью рыси отпрыгивая в сторону. О нападении он и подумать не мог. Уж ему-то было известно, что, когда у его исключительного, блестящего ученика ТАКОЕ настроение, наиболее разумным является тактика защиты, а не нападения. Хотя Итачи всегда предельно спокоен и сосредоточен, в такие моменты он предельно вспыльчив. Одна искра, один намёк на сопротивление – и его меч клыками змеи вонзится в плоть. Стальной звон удивительно громко разносился в утренней тишине. - Ну, всё, всё, Итачи. Довольно. Я слишком стар для поединков с тобой, так что позволь мне умереть от старости, а не от твоего клинка. - Вы преувеличивайте, Какаши-семпай. Я просто хорошо сосредоточен. Учитель не стал спорить с учеником, который превзошёл его в неполные шестнадцать лет. Если честно, он до сих пор не понимал, почему для спарринга Итачи выбирает именно его. Неужели в Японии нет никого, кто сравнился бы с ним в искусстве владения оружием? Хотя, с такими талантами подобной возможности исключать не стоит. Теперь для Итачи опасным соперником будет разве что Фугаку. Итачи был уже не первым учеником воистину великого учителя, но стал тем единственным, в чьё воспитание, и моральное и духовное, Хатаке Какаши вложил свои силы. Он первым показал ему, шестилетнему мальчику, как держать в руках меч. Первым увидел в будущем наследнике кого-то, имеющего право на слабость. О, они оба помнили изматывающие тренировки до потери у юного Итачи пульса. Они знали друг друга так, как могут знать только враги или учитель и ученик: прошлое, мысли, стремления оставались за плотной пеленой тайны, зато каждое движение говорило гораздо громче слов. Какаши первым заставил его осознать, что оружие призвано убивать. Обучил его уважать и оценивать противника, защищать то, что дорого и понимать язык холодного оружия. Они поклонились друг другу, и Итачи впервые за время напряжённого боя нормально выдохнул. - Браво-браво. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот обманчиво-бодрый голос, за которым скрывалась старческая усталость. Облокотившись о стену дома, во внутреннем дворе стоял Мадара. Одежда с небрежным изяществом овевала его фигуру и во многом из-за обилия серого цвета казалась облаком дымного пепла, осевшего на плечах мужчины. Волосы растрёпанной гривой овевали шею, отчего казалось, что он только что поднялся с постели. Но задорный, трезвый блеск в глазах доказывал обратное. Похоже, он был в самом замечательном расположении духа, о чём красноречиво говорила лёгкая улыбка, редко появлявшаяся на его лице. Нет, улыбался он часто, но скорее потому, что того требовал случай, а не прихоть его настроения, так что это не в счёт. Итачи не счёл нужным что-то отвечать на этот полунасмешливый комплимент с оттенком иронии. Поклонившись сенсею, он проводил Какаши взглядом, пока его фигура не скрылась в доме, и лишь после этого обернулся. Мадара не двинулся с места и даже не изменил положения, которое, кстати сказать, было весьма шатким, неустойчивым. - Прошу прощения, я вас потревожил? - Нет-нет, нисколько. Я просто был удивлён, что в такое раннее время кто-то не спит, и решил посмотреть. Признаться, я удивлён. Редко где встретишь мастерство такого уровня. Итачи поклонился. - Но мне кажется, что даже с таким хорошим учителем тебе всё равно не достаёт интереса? Признайся, тебе скучно? – продолжал Мадара, взвешивая на ладони клинок меча, оставленного Хатаке. Итачи позволил себе улыбнуться. Определённо, Мадара был гораздо более проницательным, чем хотел казаться. Похоже, он тщательно скрывал эту часть своей натуры. - Вы хотите составить мне компанию? - А почему бы и нет? Традиционный поклон. Итачи максимально сосредоточен, но напряжение выдают лишь чуть сдвинутые брови. Мадара наоборот предельно расслаблен, почти весел. С детской непосредственностью он разглядывает лезвие меча, словно удивляясь ярко блеснувшему лучу солнца, словно наблюдая за солнечным зайчиком. Расслабленные плечи, почти удивлённый взгляд серо-чёрных глаз и внимательная, игривая улыбка нашалившего малыша. Он едва лишь кивнул на приглашение Итачи и с явным разочарованием отвёл взгляд от игрушки. Итачи не обманывался на его счёт. Сколь неуступчивой и таинственной не была фигура его дядюшки, он прекрасно понимал, что недооценивать его не стоит. Фамилия Учиха обязывает быть не только блестяще воспитанными, но и столь же блестяще образованными. Они должны уметь рассуждать как о позднем творчестве да Винчи, так и о расположении войск при форсировании крепости. Они обязаны отличать бокал для шампанского от бокала для белого вина так же хорошо, как и породы лошадей. И знать о клинке, который держит в руке, столько, сколько о поэзии Данте. Искусство владения оружием они впитывали в себя едва ли не с молоком матери. Оружие становилось их второй натурой, и Итачи не оправдал бы ожиданий, если бы не мог предсказать великолепные навыки своего дядюшки. Два клинка схлестнулись в страстном поцелуе, искрами рисуя на поверхности лезвия отражение своих хозяев. Слились два взгляда, две натуры, и время треснуло от напряжения, замирая между ними. Их танец начался… Два силуэта, похожие на тени друг друга, скользили по кругу, размытыми миражами мелькая среди ярких пятен сада. Две закрытые на замки книги, непредсказуемые гении чёрного мира. Удар. Совсем не то, что в сражении с кукольником. Удар. Совсем иная сила соперника. Другая тактика, другое мастерство, другая игра. Он действительно словно играет с Итачи, скользящими движениями уходя из-под атак. Проникает в мысли. Травит ощущением подвластности. Как в салочках жалящим игривым движением касается его кожи клинком, давая понять, что он пойман, и неожиданно отступает, продолжая незатейливую игру. Улыбка, немного ироничная, пляшет на его лице, не затрагивая, впрочем, глаз. Они темнеют, из дымчато-серых становясь угольно-чёрными. Итачи не устраивает заданный тон сражения. Мадара лишь защищается, вынуждая его показывать новые техники и приёмы, но делает это так играючи, словно уступая Итачи право быть лидером. И тому приходится резко сменить стиль атак. Теперь это меньше похоже на игру, и Мадара чувствует силу и твёрдость в характере Итачи. Он похож на демона: всё человеческое исчезает из глаз, а в облике появляется притягательная сила убийцы за секунду до греха. Это что-то такое совершенное, великолепное, будоражащее воображение. Мадара прекращает бой неожиданно. Смотрит прямо в глаза Итачи, и не верит, не верит, что может быть что-то настолько притягательное в молодом юноше. Эта безукоризненная, чистая тьма в непокорных глазах, эта абсолютная пустота, чёрным цветком порока застывшая в его облике. Эта безжалостная карающая сила убийцы, никогда не убивающим ради наживы. Он принадлежит без остатка кому-то и будет убивать столько, сколько прикажет его хозяин. Его совершенный, невинный хозяин. Он великолепен… И это внушает опасения. Мадара задумчиво убирает оружие и, не попрощавшись, уходит. Итачи не долго думает над странным поведением дядюшки. Гораздо больше его интересует то, КЕМ для них является этот человек. Он не враг. Есть что-то родственное, заботливое в том, как он смотрит на Саске. Его покровительство беглым прикосновением накрывает плечи, ненавящево защищая. Он не похож на них. Старческая усталость съедает чёрную радужку глаз, движения ломают усталость и надломленная скука. Ничто не интересует его. Всё, что говорят, он уже когда-то слышал, всё, что описывали – чувствовал, всё, о чём читал – испытывал. Всё, что презирает сейчас Итачи, он презирать уже не способен. Устал от этого. Устал читать с лёгкостью людские пороки. Во всей его внешности, исключительности – усталость. Он устал настолько, что не видит смысла ни в чём, и живёт отрывками сгинувшей жизни, воспоминаниями, болью будящие в нём уснувшего человека. Его красота увядающим цветком чертит тьмой взгляд. Он ненавидит только Шекспира. Ненавидит так искренне, что готов сжечь все его книги. За искренность, за веру в любовь, которая, только подумать, жива и после смерти. Нет, уж он-то знает, что после смерти любовь умирает. Или он убедил в этом себя? *** Свет единственной свечи мягко оседал на дубовой поверхности жёлтым, маслянистым пятном. Восковые капли слоистыми сосульками копились на золотом подсвечнике. Темнота грозила поглотить скромный оплот мягкого света. Это был единственный источник, способный облегчить человеку нелёгкую задачу поиска. Но и он грозил сгинуть в хищной пасти ночной преступницы. Пламя небрежно дрожало от колыхания серо-чёрного потока ощутимой синевы. Темно. Старая библиотека. Запущенное помещение, пропитанное ароматом старины. Дверной проём геометрически-правильным прямоугольником таится среди бесчисленных проходов. По странному стечению обстоятельств или же прихоти кого-то с очень плохим чувством юмора, окна отсутствовали как данность. Витые клубы пыли давно осели на длинных деревянных полках и седыми облачками витают в воздухе, напоминая крылья бесчисленных мотыльков. Здесь уже давно никого не было. Отсутствие требовательной хозяйской руки проглядывалось в каждом пыльном переплёте, на котором уже нельзя было разобрать ни единого слова. Ощутимый холод мёртвых языков золотистыми тиснениями, навсегда здесь похороненными, давит на воспоминания. Здесь не бегают даже крысы. Даже влага не просачивается сквозь стены, словно презирая за пустоту обитель знаний и тишины. Потомственная библиотека, слишком старая и тёмная, чтобы использовать её в обычных целях. Но, тем не менее, он здесь. Сидит, склонившись над столом, и ловит уставшими глазами медовый свет пухлой свечки. Итачи и сам не совсем понимает, что привело его в эту затхлую обитель, но уже давно его тянуло к этим нетронутым книгам, скрытым плотным пологом темноты. Он что-то искал. Цель не была в полной мере ясна ему самому, но она нашёптывала, витала в воздухе, прилипая к золотым песчинкам. И он несколько вечеров подряд оставлял тёплый семейный очаг ради часов в компании тусклых, потрёпанных переплётов, бесчисленных иероглифов, напоминающих в темноте арабскую вязь, и привычно-тихого скрипа стула. Никто не осмеливался побеспокоить его. Саске не любил эту неприветливую, пустынную часть дома, Микото и Фугаку привычно не вмешивались в дела их старшего сына, полностью доверяя. А их гость последние несколько дней проводил в верхней библиотеке. С того дня, когда Мадара провёл сражение с Итачи, прошла неделя. Они практически не виделись. Исключения составляли обеды и семейные ужины. Часто Итачи ловил на себе неоднозначные взгляды дядюшки, но истолковать их правильно из-за скрытной натуры последнего ему не удалось. Оставалось предположить, что эти взгляды порождает скука или рассеянность, часто двигавшая поступками Мадары. Он, кстати, в последнее время стал молчалив и задумчив. Фугаку, нашедшему в новом знакомом великолепного собеседника, не доставало весёлости и блистательного остроумия, способного скрасить вечера. Впрочем, они не имели права его винить и охотно предоставляли коллекцию мечей, картин и книг, собранную на верхнем этаже. Здесь непризнанным хозяином ночевал Итачи. Он проводил здесь долгие томительные часы, казавшиеся ему слишком короткими. Он едва замечал, как накапливаются под свечой восковые капли, и покидал свой замок без окон, лишь когда свеча, отчаянно дрогнув, затухала совсем. Он не понимал, что ищет, но продолжал день за днём приходить сюда, с завидным терпением разбирая шаткие штабеля пухлых фолиантов. Книга захлопнулась с негромким хлопком, взметнув в ореол пламени облако седой пыли. Он поднялся со стула с тоскливой изящностью и, поставив на ближайшую полку пустую, бесполезную книгу, с отчаяньем вздохнул. Наугад протянул вперёд руку и выудил из недр темноты неприметную тетрадь в гибком переплёте. Закладка пепельно-чёрного цвета, выцветшая от времени. Весьма лаконичный экземпляр. Но кожа, кажется, змеиная. Что ж, вполне сойдёт в качестве образца практичности и скромности. Тонкая книжечка оказалась кинутой на стол и оставленной там же. Итачи выскользнул за дверь неторопливой тенью, собираясь вернуться сюда завтра. Он не ожидал найти что-то интересное в этой тетрадке, но раз уж она попалась на глаза, оставить просто так было не в его принципе. Свеча разочарованно вздрогнула и затихла, растворив блеклую струйку витиеватого дыма среди мрака комнаты. Он вернётся сюда завтра. И будет искать что-то, сам не зная, зачем… В углу книжки теснилась золотая литера «М», надписанная размашистым подчерком. ***