The legend of the immortal

*** «По белой бумаге, глянцем лощеной, Вожу, как японец, кисточкой черной. И вот проявляются черною тушью Людские движенья, костюмы и - души. Исправить нельзя: есть закон непреложный, Что тушью набросок стереть невозможно, Исправить нельзя и украсить в охоту: Как сделал, так сделал - не переработать. И движутся люди, под кисточкой тая, Такие, как есть, а не так, как мечтают. И черная тушь растекается смело В сражении вечном меж черным и белым». «7 июня 1..4 года, Невыносимо жарко. Вода убывает с катастрофической скоростью, от фляги за считанные два часа осталось меньше половины. Снова пришлось сменить лошадей. Не вынося отсутствия воды, они едва выдерживают отведённый участок пути. Хорошо ещё, что успели добраться до переправы. Три недели в дороге из предместья Токио сказываются на всех, но особенно страдает Изуна: для него такая длинная поездка впервые. Остаётся стиснуть зубы и терпеть. Надеюсь, что к вечеру мы всё-таки доберёмся до Лондона. Иначе ночевать придётся в открытом поле. До сих пор не могу поверить, что всё это правда! Стоит ли упоминать о моём удивлении, когда месяц назад мы получили приглашение от тётушки. Хотя мы совсем не были близки, и вряд ли она бывала в нашей деревне больше десяти раз за всё время, она пожелала, чтобы мы с Изуна переехали к ней, в Лондон. Это было чрезвычайно необычное предложение. Только подумать, какие дороги открываются нам с братом. Я, кажется, даже чувствую этот запах новой жизни, сулящей достойное существование. Впрочем, должно быть мне просто плохо от палящих солнечных лучей, и это бред руководит моим сознанием. Пусть так, всё равно я счастлив, что вскоре мы окажемся в столице. … свершилось! Мы, наконец, здесь. Хотя силы почти иссякли, возбуждение захлёстывает с головой. До сих пор не верится, что тяготы пути позади. Особенно ликует Изуна. Уж он-то страдал больше всех нас из-за этой пагубной жары. Здесь потрясающе красиво. Хотя уставший взгляд не способен в красках, достойных Лондона, описать всё великолепие уютных кварталов с тесными рядами домов, соревнующихся в богатстве и изяществе, парков, из которых доносятся удивительно-приятные восточные ароматы благоухающих цветов, и самих людей. О да, даже люди здесь совершенно иные. Лица, больше похожие на праздничные фарфоровые маски, такие яркие и красивые. Повсюду, куда не кинь взгляд, улыбки и блестящие глаза. Особенно удивляют девушки. Их пёстрые наряды яркими цветами среди серых костюмов мужчин мелькали тут и там, напоминая бабочек, перепархивающих с цветка на цветок. Алые губы, чётко очерченные и выделяющиеся на фоне бледных лиц, привлекали внимание не только моего наивного младшего брата, но и многих других. Юноши оборачивались, поймав взгляд прекрасных глаз той или иной обворожительной нимфы, и, кажется, даже натыкались в толпе на других людей, менее восприимчивых к капризам местных гейш. Я видел всё это лишь краем глаза, спеша насытиться теплом домашнего очага, от которого порядком отвык, но эти театральные красоты манили меня, привлекали, и я дал себе обещание непременно всё изучить, как только тяготы переезда останутся позади. Надеюсь, Лондон запомнится мне таким: душным, но непременно величественным, наполненным тайнами и прелестями, со своим кирпичного цвета туманом и роскошными шляпками девиц и дам, прогуливающихся по бульвару». « 27 июня 1..4 года. Увы-увы, времени в последнее время не достаёт совершенно. Это обратная сторона столичной жизни. Господи, как же это пафосно звучит из моих уст! А ведь ещё пару месяцев назад я и не думал, что в скором времени придётся сменить тихую местечковую жизнь с тихими радостями размеренных занятий на бурную жизнь столичного юноши. Что поделать, капризы судьбы для меня в новинку. Язык поддаётся удивительно легко. Гораздо легче, чем Изуна, над акцентом которого бьётся тётушка. Он удивительно упрям и напрочь отказывает правильно произносить согласные. Но думаю, что этот каприз скоро пройдёт. Мой дневник лежит в ящике уже больше двух недель. Обычно, даже если знаменательных событий нет, я всё же чаще обращаюсь к сухим страницам, поэтому сейчас кажется особенно мучительным оставлять часть своей души, заключённой именно здесь, в ящике письменного стола. Руки жжёт желание выплеснуть накопившиеся эмоции, но приходится откладывать это всё дальше и дальше. Сегодня с трудом удалось выкроить время. Удивительно, как можно, целыми днями прохлаждаясь на светских раутах, не находить время на столь привычное занятие? Похоже, я меняюсь. Не замечаю этого, но окружающая обстановка влияет на меня не менее, чем на других. Дыхание седого тумана проникает в лёгкие, становясь частью меня. Я просто привыкаю. Остаётся надеяться, что гордость не выйдет за пределы разумного. Тётушка встретила нас очень радушно. Я плохо помнил её черты, но, когда в тёплой, светлой гостиной она совершенно искренне поблагодарила нас за визит, волна благодарности поднялась во мне, и в её облике я не нашёл ни единого изъяна. Стоит ли описывать сухим страницам, какая она? Не знаю, быть может, всё это так и останется в ящике моего стола, но вдруг однажды, когда память откажет мне, старичку, в воспоминаниях, я загляну сюда и прочитаю потерянные мысли меня двадцати трёх летнего юнца. Она уже не молода. Морщинки собираются на лице, шее и тонких, изящных руках, потерявших, впрочем, свою гладкость и молодость. Но по-прежнему хранится в её чертах нечто одухотворенное, и, быть может, родное. Мне не понять мыслей, заставивших её забрать своих деревенских племянников из родной деревни и поселить их рядом с собой в блистательной столице Англии. Быть может, во всём виновата скука и желание, одолевающее стареющую женщину, опираться на твёрдое, надёжное плечо. Оставлю это, ведь мне не должно испытывать нечто кроме благодарности. Она была когда-то великолепной женщиной. Очень яркой и смелой. Но время оставляет свой незримый отпечаток, и от гордой посадки плеч остались лишь былинные воспоминания. Волосы у неё чёрного цвета. Седая пыль тронула их лишь слегка, и белая прядь удивительно гармонично смотрится. Она одевается в скромное, закрытое платье, традиционно строгое и бледное. В её сердце ещё бьётся воспоминание о молодости и живости, и улыбка порой соскальзывает с её лица с той непосредственностью, характерной для молодых девушек. Она довольно интересный человек, и даже Изуна, которому по велению молодости категорически претит мысль быть тенью своей престарелой тётушки, признал, что готов снять шляпу перед её образованностью и остроумием. Она умеет удивлять молодых неожиданно-свежим взглядом на вещи, вполне резво общается в кругу более богатых людей, которые её уважают. Она не богата. От мужа остался небольшой, но вполне сносный участок земли, дом и хозяйство, которое вдове пришлось доводить до ума самостоятельно. Она экономна, но не скупа. Всегда подаст просящему несколько бронзовых монет, но никогда не даст лишнего. Она словно бы создана образцом уравновешенной благоразумности, от которой всё ещё веет необузданной свежестью молодых лет. Я благодарен ей за всё решительно, и не могу теперь представить свой досуг без неё. Прошу тебя, «я» лет через тридцать, читающий моё послание, чтобы ты не прошёл, помни о моём желании быть благодарным. Ха, кажется, я становлюсь романтиком. Пусть так. Дом её меблирован хорошо, со вкусом и практичностью, полностью отвечающими моему представлению об этой леди. Она берёт нас с собой на все встречи и развлечения, что порой надоедает. Но её протекция неоценима для нас. Увы-увы, должен оставить невысохшие чернила и идти. Кажется, тётушка вновь приглашает нас прогуляться…» «19 июня 1..5 года, Миновал почти целый год. Удивительно, как быстро несётся время, когда вроде бы и заняться нечем, а вроде ты при вполне понятном деле. Я не ожидал, что этого будет вполне достаточно, чтобы привыкнуть быть всегда готовым к беседе и гостям. Изуна так и вовсе стал одним из «самых блистательных молодых людей, способных в любой момент обворожить самое изысканное общество», как выражалась наша тётушка. Сегодня, кажется, ожидается очередной светский раут, от которого заранее хочется зевнуть. Но почему-то я снова, как и в первый день, с нарастающим предвкушением собирался. В отличие от Изуна, я слишком ценю исключительную возможность быть здесь, и потому до сих пор веду себя осторожно». «20 июня, Вчера я не был способен достаточно чётко выразить свои эмоции. Перо просто не слушалось меня, и теперь, глядя на измятые, испорченные листки дневника, остаётся только горький привкус, напоминающий кислинку на кончике языка после пряной сладости вишни. Я опьянён. Судьба, оказывается, имеет привычку появляться неожиданно и бить наотмашь. Я, признаться, этого не ожидал. Вечер обещал быть классической демонстрацией вдумчивой скуки. Изуна стоял в кругу нескольких наших общих знакомых, и в моём покровительстве не нуждался. Я же составил компанию высокому бокалу с лёгким вином и молодому юноше, с которым познакомился совсем недавно. Разговор меня не увлекал, да и он был занят более своими мыслями, чем привычно-ровными фразами. Я не сразу заметил её появление. Хотя появилась она на редкость красиво и изящно. Боюсь что-то упустить, но… Кончики длинных волос щекотали лебединую шейку, необычайно плавные изгибы плеч и ключиц. Неровная чёлка приподнималась над большим лбом, элегантной волной падая вбок. Фиолетово-седой отблеск на чёрных волосах. Бледные губы, тёмные глаза и длинные ресницы. Скромное европейское платье, удивительно гармонично сочетавшееся с чисто азиатской внешностью. Она была красива. По-своему трогательна, скромна. Яркий контраст с пышными юбками, как раз вошедшими в моду. Рядом с ней стояла, по-видимому, родственница, чопорного вида седоволосая женщина в кимоно. По всему её презрительному виду было видно, как не нравится ей собравшееся общество. Седые букли покачивались в такт дребезжащему дыханию. Но я едва ли обратил внимание на цепкую хватку её когтистой руки, сжимающей руку её племянницы или дочки. Потому что совсем юная девушка, наполненная той исключительной красотой, что любили изображать греческие архитекторы, полностью захватила меня. Её взгляд игриво-блестящих глаз манил меня, и спустя всего полчаса я танцевал с ней. Никогда меня так не пленяла ни одна женщина. Никогда не чувствовал я такого странного желания быть рядом. И никогда с таким удовольствием не тратил два часа, отведённые на два танца. Девушка была скромна, но весела. С улыбкой отвечала на мои вопросы, сама не оставалась в долгу. Краснела и бледнела, смеясь так искренне, что взрыв пузырьков шампанского терялся рядом с ней. Шутила, с тонкостью и лёгким наигранным светом, терявшемся в её голосе. Должно быть, так выглядит влюблённость. Только вернувшись домой, я осознал, как болит голова от одних лишь мыслей, мыслей только о ней». «29 сентября 1..5 года, Мы снова танцевали. Привычные движения с толикой вполне светской отчуждённости. Это кажется настолько привычным, что я успеваю следить не только за своей очаровательной партнёршей, но и за другими парами, в каком-то равном темпе скользившими по сторонам. Каскад чужих волос, непривычно-колючих, хлещет по лицу, и я невольно морщусь. Она это замечает и улыбается чуть сочувственно. В последнее время мы разговариваем гораздо меньше. Чувство, окрепшее во мне за эти несколько месяцев, мешало мне говорить прямо и чётко, не боясь быть оскорбленным её равнодушием или смешком. А ведь раньше я едва ли обратил внимание на чужое мнение. Но теперь всё не так. Совсем не так, и я чувствую, как уходит лёгкость из наших отношений, некогда таких открытых и живых. Я всё больше молчу, задумчиво наблюдая за ней. По минимуму одариваю её знаками внимания, прекрасно понимая, что она вовсе не обидится. Она гораздо выше тщеславия и вряд ли осознаёт, почему так стремительно меняется моё настроение. Потрясающие самоконтроль и наивность, способные свести с ума менее терпеливых юношей. Я прекрасно знал, на правах хорошего друга, что ей уже предлагали потерять свободу и стать замужней дамой. Её дражайшая матушка ругалась и честила дочь так громко и бестолково, что та с грустной улыбкой уходила из комнаты прочь. Почему она отказывала, я понять не мог, потому что ни разу, сколь обворожительными ни были её манеры, она не выделяла из юношей кого-то особенного. И я бы хотел в это верить, ведь ни разу румянец смущения не спотыкался о её щёки, словно презирая гордую самурайскую натуру. Она тоже молчала. Чувствовала, наверное, мои душевные муки, и пыталась не мешать, но и отказывать не решалась тоже. Удивительным образом она чувствовала чужие мысли на уровне инстинкта, но благодаря врождённому такту ничего не говорила и не пыталась развеселить, за что я был ей благодарен. Она действительно исключительна. Контраст детских наивных глаз и совершенной грации городской леди. Всего лишь исключительность в чистом виде. Я, должно быть, сошёл с ума. Не сплю уже несколько недель и думаю лишь о ней. Так глупо покориться с первого взгляда. Перечитывая о первом дне нашего знакомства, не могу поверить, что был столь откровенно наивен. Дальнейшее описывать бессмысленно. Ни одна книга не способна описать того сущего бедлама, что поглощал меня и топил, топил… Я точно понял, ЧТО означает ускоренное сердцебиение, судорожно подрагивающие пальцы и не иссякающий интерес к молодой особе. Но примириться не мог. Что мог предложить ей я? С тех пор я стал избегать её. Избегать в том смысле, что, встречаясь, больше молчал, глядя на неё, больше слушал и улыбался той совершенно понимающей улыбкой, свойственной эгоистичным воздыхателям. Но перестать видеть её не мог. Искал её среди чужих лиц, и, находя, кивал ей с чопорным видом. Ненавижу это в себе! Одни в любви становятся слишком живыми, а я мертвею. Она говорит, что любит Шекспира. Её искренняя улыбка снится мне, и я сам поневоле так проникаюсь её чувствами, что читаю этого глупого романтика с восторженным придыханием. Мешаются мои и её чувства, и не понятно, где я, а где она. Ощущается неясное беспокойство. Атмосфера тяжелеет, и сизая накипь темноты тает на наших сплетенных руках. Сам не верю, что описываю всё это, но, если не выскажусь, чувства раздавят меня. Увы, я проигрываю. Как бы не распинался тот же Шекспир на счёт того, что проигравших в любви нет, я чувствую, что она покорила меня, а я её – нет». Следующая запись была сделана особенно непонятным, размазанным почерком, свидетельствующим о совершенной невменяемости или растерянности человека, державшего перо. « Март 1..6 года. Это было действительно смешно. Для тех, кто любит настолько чёрный, злой юмор. Я совершенно схожу с ума. Это очевидно уже по тому, что я называю ЭТО смешным. Должно быть, именно такая ситуация отвечает представлением сильных мира сего об иронии или судьбе в чистом виде. Если бы кто-нибудь прочитал эти страницы, он мог бы рассказывать о моей истории изумлённому обществу, и те рыдали бы, рукоплескав столь изящному кошмару. Странно здесь то, что в самой уязвимой ситуации оказался именно я. И, не выпив ни капли спиртного, могу с таким язвительным спокойствием рассказывать о серо-чёрной иронии моего личного ужаса. Должно быть, шок не даёт мне впасть в полное безумие. Шок вогнал меня в ступор, и я мог лишь только улыбаться по возможности искренне, чувствуя, как дрожат уголки губ. Изуна обнимал её с той уверенной нежностью, характерной для счастливого благородного возлюбленного. И я уже всё понял раньше, чем они успели что-либо сказать. Она смотрела на него с совершенно счастливой улыбкой, сжимая тонкой ручкой его сильную руку. Её глаза сияли чистыми каплями слёз, и именно в этот момент я подумал, что она совершенна, идеальна, великолепна, и я буду любить её всю жизнь. Любить именно за эту сладкую гармонию, скользящую в шелковистом голосе, в тонком стане и голубом батисте полупрозрачной вуали, прикрывающей лицо. Любить за то, что она была такой. Пусть и дарила свою чистоту, о которой я не мечтал, другому. Моему брату. Чёрт, это было бы действительно смешно. В том смысле, что кроме горькой обречённости я чувствовал искреннюю радость за них двоих. - Мадара, я хочу, чтобы ты услышал об этом первым, - торжественным басом объявил мой горячо любимый брат, и сердце нервно дёрнулось в ужасе. За считанные секунды я стёр выражение боли с лица и изобразил самую жизненную улыбку. Фраза «Мы женимся» была выжжена на обратной стороне моего черепа. Их яркие, настоящие чувства не могли не тронуть меня и, хотя вполне выдавить боль я не мог, я был всё же рад, что Изуна сделал лучший выбор. Я любил её. Любил настолько, что не мог не признать, что Изуна будет любить её гораздо искренней и чище, чем я. В нём она найдёт надёжного защитника, а он в ней – верную, любящую жену с чудесными глазами, которые ещё прославят наш род. Где-то в уголке сознания тлеет мысль, что больше никогда и никого я не полюблю так, как её. Моя жизнь будет посвящена ей. Возможно, она никогда не поймёт моей улыбки, но никогда я не посмею разрушить её настоящую любовь, потому что только злейший враг, тайный соперник и единственный брат, защитник и друг, мог понять их судьбы. Я буду её лучшим другом, желанным гостем, щедрым дядей для её ребёнка и старым дедушкой-одиночкой для её внуков. Я обнял её дружески, последний раз с упоением истинного ценителя вдохнув сладкий аромат её волос. Потом улыбнулся и по-отечески хлопнул брата по плечу, поздравив от души. Хотелось кричать. Но я почему-то чувствовал удовлетворение. Вот он, тонкий юмор истинного благородства и эгоизма. Я салютую собственной гибели. Отныне её имя – запрет. Она. Леди. Дама и госпожа Учиха. Только не думать, не произносить её имя, соскальзывающее сладкой нотой с губ. Прощай, моя милая, прекрасная Анко». Следующая запись была сделана почти через четыре года. « Я едва ли заметил, что пришёл февраль. Вообще в последнее время я редко уделяю внимание таким мелочам, и лишь шапка таявшего снега, упавшая мне на плечи, подсказала, что зима миновала. А я едва ли заметил её наступление. Сумасшествие, знаете ли, даёт массу поводов для меланхолии. И я охотно этим пользовался, путешествуя по Японии. Это была уже не первая зима, которую я встречал вдали от сухого тумана Лондона. И эта книга, ставшая моим спутником, так же долго лежала на дне чемодана. Тогда, покидая брата и его молодую жену в лихорадочной спешке, у меня просто не хватило смелости написать о той откровенной боли, что застала меня так неожиданно. Официально я просто воспылал жаждой к путешествию, но на самом деле было невыносимо стоять рядом с ними. И я сбежал. Признаюсь, сбежал от ощущения чёрной пустоты на том месте, где когда-то было сердце. Выжженное сердце эгоистичного меланхолика. Стоя в крытом шатре, украшенным цветами, я смотрел с долей дикой боли и совершенно очевидного восторга, как медленно идёт ОНА к алтарю. Изуна уже стоял рядом с аркой и нервно переминался с ноги на ногу. Его взгляд тоже был совершенно восторженным, счастливым. В скромном, светлом платье нежно-кремового цвета его судьба шла навстречу возлюбленному, ослепительно улыбаясь. Она была необыкновенно красива, и до сих пор её идеальный образ мерещится мне среди других, чуть менее ярких. Я поздравлял их с той искренностью, которую они действительно заслужили искренностью своих чувств. А потом почти мгновенно уехал, не выдержав давления совести или же своей задушенной ревности. Теперь я ненавижу Шекспира. Теперь я говорю мало и не задерживаюсь долго на одном месте, презирая всех и вся. Теперь я не чувствую тяги к жизни. Месяц назад пришло печальное известие о смерти тётушки. Не скажу, что событие было столь неожиданным: Изуна и раньше посылал письма, в которых рассказывал о постепенном увядании их дражайшей родственницы, к которой они успели привязаться. Это известие не вызвало во мне ничего. Разве что тихая печаль на время омрачила мои дни. Впрочем, я лукавлю. Дни мои, проведенные в агонии спешки и стремлении выжить и удавить желание вернуться к брату, если не думать о дальнейшем, были такими же пресными. Известие о наследстве, целомудренно разделённом между мной и Изуна, не вызвало во мне ничего, кроме отвращения и брезгливого презрения. Я был отчасти благодарен доброй тёте, но это казалось мне слишком формальным и жестоким, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я предпочёл бы никогда не встречаться с Изуна, но судьбе было вновь угодно посмеяться надо мной, и я покорно умолкаю. Добрый брат после смерти тётушки вернулся в Японию. Похоже, он скучал по тихой деревенской жизни гораздо больше, чем мне казалось. Вообще, всё чаще мне казалось, что до отъезда я не успел узнать ни своего брата, ни самого себя. В глубине моей души рождается такое чёрное равнодушие, что порой становится страшно. Но, вовремя вспоминая о том скверном юморе, что стал частью моей жизни, я перестаю удивляться своей чёрствости. Я слишком ненавижу себя за трусость и эгоизм, чтобы тратить эмоции на чужую жизнь. Мой брат по-прежнему удивительно наивен. Или я слишком хорошо играл, и он не распознал среди моих настоящих улыбок парочку искусственных. Впрочем, так даже лучше. Ему самому. Но всё равно, такое чувство, что он режет меня ножом, посылая трогательно-родственные письма, наполненные такой знакомой заботливой нежностью. Рассказывает о доме, делится совсем простыми радостями, приглашая к себе, пытается быть бодрым или же он просто безжалостно беззаботен. У него уже есть дочь. В ответном письме я выразил свою вполне натуральную радость из-за этого, но не пожелал приехать. Или не смог. Скорее, последнее. Не был уверен в том, что смогу выдержать эту концентрированную дозу чужой чистоты и искренности, от которой успел отвыкнуть. Не хочу чувствовать себя заигравшимся актёром, потерявшим лицо. А если она будет рядом, не уверен, что смогу это контролировать. Было бы совсем чёрной неблагодарностью обречь их почти совершенное счастье на муки своими эгоистичными действиями. Я ведь действительно люблю их обоих, так зачем портить эту добрую атмосферу чисто семейного счастья. Пусть думают, что меня мучает жажда путешествий. И всё равно горькая ирония рвётся наружу: у него уже есть ребёнок. У НЕЁ есть ребёнок. Я не видел эту маленькую красавицу, но уверен, что у неё длинные угольно-чёрные реснички, большие глазки и тёмные волосы. У неё восхитительный смех и искрящаяся улыбка. Маленькая копия матери. Я даже не хотел знать её, заранее презирая себя. Но, так или иначе, они поселились у Токио. У меня не было ни малейшего шанса избежать встречи, и, всеми силами готовясь к этому, я купил в Иокогаме дорогие подарки для моей маленькой племянницы, младшего брата и его жены». « 11 марта, …0 года, Удивительно, но, пережив страх ожидания, я не испытал ничего, кроме терпко-горькой радости встречи. Я, кажется, действительно соскучился по непроницаемо-чёрным глазам Изуна, скромной фигурке Анко и их одинаковому, идентичному гостеприимству. И как можно быть настолько наивными? Я всё ещё чувствовал те упоительно-сладкие уколы пленительного ощущения, но они отошли на второй план и словно сквозь плотную пелену дыма доносились до моих мыслей. Гораздо больше я уделил внимание смешной девочке в классическом детском костюмчике и чёрными, как смоль, волосами. Она была похожа на мать. Но, вопреки ожиданиям, я почувствовал только нежную привязанность к этим тонким ручкам и по-взрослому игривым глазкам. Счастливая семья, и я – немое существо, одиночка. Пожалуй, всё сложилось как нельзя лучше. Сейчас, спустя четыре года истязаний и тяжких воспоминаний, я начал понимать, что фортуна была благосклонна к моей избраннице. Со мной её не ждало ничего, кроме разочарования и горечи разбитых надежд. Я не способен составить её счастье, и сейчас, видя её легкомысленную улыбку, я, наконец, отпустил её, пообещав никогда не говорить о своих чувствах». « Он появился в нашей жизни так неожиданно, как появляются все личности, которым суждено стать судьбоносными, или незаметными пройти мимо в качестве бесплотных теней и незначительными личностями, имена которых ты забываешь мгновенно. Он производил впечатления человека необычного и в смысле внешности и положения в обществе и личности, овеянной заранее домыслами и слухами. Как не странно, слух о прибытии этого странного господина достиг меня раньше, чем довелось своими глазами увидеть его. Но странным было то, что кроме места его прибытия и имени ничего известно не было, хотя вокруг стоял такой гул, словно он был не меньше, чем герцогом. Болезненно-бледный, с какой-то змеиной скользящей неуправляемостью. Скользкая, маслянистая улыбка и золотые глаза, кидающие искры яркого интереса во все стороны. Длинные волосы, имеющие оттенок зелёной бронзы, костюм хороший, но, на мой взгляд, слишком павлиний. Длинные ногти и хриплый смех с оттенком иронии. Воплощение змеиной гибкости. Он разговаривал с достоинством образованного человека. Но позволял себе много больше, чем простой человек. И самое противное – его шипящий, со свистом, смех. Будоражащий и чуждый. Я не из пугливых. Но даже меня выводила из колеи холодность и дикий взгляд немного вытянутых зрачков. Его имя врезалось в мою память с первого раза, что опровергало теорию о возможной бесполезности его участия в нашей жизни. Мы не были знакомы даже поверхностно, но всё чаще мне казалось, что это только начало утомительного пути нашего знакомства… … Всё решилось сегодня. Его алчный, хищный взгляд был опасным до дрожи в пальцах. Желание мгновенно броситься на защиту её хрупкой фигурки было почти материальным. Она привлекла его внимание так же, как и моё в своё время, с той лишь разницей, что он был другим и был опасен для неё. Он не тот, кто просто так оступится. Он не тот, кто готов отдать жизнь ради её счастья. Он не я. И я это вижу». « Состояние, в котором я нахожусь сейчас, вряд ли имеет сколь-нибудь понятное и, тем более, научное описание. Полная сумятица мыслей, щедро сдобренная нервозной подозрительностью и совершенно бредовыми идеями. Обратись я со своими мыслями к доктору, он за пять минут поставил мне диагноз: сумасшедший. И у меня хватило бы благоразумия с ним не спорить, ведь я действительно схожу с ума. Бред стал моим привычным состоянием, агония – неотделимой частью. А мысли мои вообще не поддаются описанию и согласно составленной лично мной классификации составляют принципиальную степень сумасшествия. Я умудрялся сохранять вид приличного и вполне нормального человека одним лишь усилием жёстко дрессированной воли. И лишь потому люди ещё не шарахаются от меня при встрече. Я теперь не доверяю даже собственным глазам, инстинкты обострились до предела за считанные месяцы, логика отказывалась сама, написав сознанию прощальную записку с признанием в самоубийстве. Я готов был последовать следом, если бы не ощущение, что всё здесь не так просто, и от меня ждут совсем другого. Именно ждут: всё, что я так или иначе увидел и заподозрил за эти дни, казалось, было выстроено в чёткой последовательности специально для меня. Кто-то провоцировал мою интуицию и науськивал обстоятельства на меня. Те покорно ждали, пока я не встану в дверном проеме, и начинали свою искусную игру. Мне не нравилось подчиняться их воле: появлялось чувство, что сквозь кожу натягивают леску, и шарнирные суставчики со скрипом поворачиваются по велению незримого кукловода. Я ощущал на себе взгляд змеиных глаз именно в те моменты, когда по идее их обладатель должен быть максимально рассредоточен. И мне хотелось бы верить, что всё это именно подстроено. Но начало, так или иначе, было положено лично мной. Заинтересованность с обеих сторон возникла позже и как-то сама собой переросла в мою подозрительность с моей стороны, и стремление к фанфаронству и некой театральности – с его. И я клянусь, что готов был поверить во всё, кроме правды, если она существует вообще. Но он, казалось, подводил меня к той черте, перешагнув которою я не смог бы просто так поверить во что-то иное. Специально давал понять, что иного способа нет и быть не может. Он буквально толкал меня к самому невероятному истолкованию, вольно трактуя представления чёрного циника об игре воображения. Он не мог быть тем, кем желал себя представить, просто не мог… Я не рассказывал никому о своих догадках, которые просто не могли оказаться правдой. В противном случае мы рисковали много большим, чем потерей благоразумия. Его чёрный, грязный, абсолютно похотливый интерес к Анко становится всё более очевидным, внушающим небывалые опасения. И это отнюдь не было игрой моего воображения. Он взял её за руку и, как-то осознанно-мягко улыбаясь, сжал пальцы. Я видел, как прячет она от Изуна синяки. Он по-прежнему был наивен и потому с легкомысленной готовностью оставлял её на вечерах. Она принадлежала ему с той готовностью и непредвзятой любовью, которые могли разнежить и менее серьёзных юношей. Он верил ей, и потому, наверное, не мог предположить, чтобы что-нибудь могло её соблазнить. Мне такая безоговорочная вера была не знакома, но вполне понятна. Я ненавижу его имя. Самое противное то, что я чувствую страх. Страх перед ним. Орочимару». « Я, наконец, решился рассказать всё Изуна и Анко. Вернее, роль предвестника смерти он выбрал для меня сам. Теперь я понимаю это как никогда очевидно. Он дал мне увидеть своё уродливое, истинное лицо лишь для того, чтобы я дал им время попрощаться. Единственное, что остаётся нам, просто ждать. Больше не нужно придумывать лишних оправданий, искать причины и следствия. Это даже игрой, инсценировкой, юмором не назовёшь. Предупреждение с оттенком неудовольствия, не более. Он скорее разочарован тем, как долго я соображал, но по сути это единственная очевидная причина того, что мы до сих пор живы. Кровососущая мразь. Я ненавижу его настолько, что готов доказать это немедленно. Одного я не понимаю: почему солнце не сжигает его дотла, почему Боги так равнодушны к этой твари, оскверняющей землю своим существованием. Я не хотел смотреть на бледные лица брата и Анко и, рассказав им всё, ушёл наверх. Удивительно некстати появился один мой старый знакомый, с которым мы по велению судьбы встретились во время путешествия. Я, признаться, оскорбил его своим равнодушием, ведь ощущение того, что право жить мне оставили на ограниченную часть времени, мешало думать о чём-то постороннем, и его речь я пропустил, ограничившись скупыми извинениями. Он остановился у нас. Теперь я мог назвать дом Изуна и своим, так как вскоре оно станет местом моего последнего упокоения. Сожаление кольнуло лишь по поводу этого бодрого седоволосого старичка, удивлявшего меня присутствием собственного мнения на всё и совершенно непотребной добродушной страстью к прекрасному полу. Впрочем, он был благороден не менее чем развязен, и в его добрых тёмных глазах я видел неподдельную заботу. С родственной нежностью он смотрел на Анко и с попечительным беспокойством отметил бледный тон её лица. Он относился к ней, как к своему ребёнку, с отцовской гордостью и добротой. Я не ожидал ничего более или менее, но рассказывать ему о наших последних днях было бы слишком трагично. Всё, что я мог сделать, это посоветовать ему покинуть нас, дабы не оказаться вовлечённым У нас нет шансов». Чисел больше не было. Человек, писавший всё это, торопился так, словно от этих коротких записок зависела его жизнь. Строки уже не были наполнены какими-либо особо сильными эмоциями. Лишь скупая, торопливая пустота сквозь призму совершенного цинизма. Осознанная готовность и лаконичная полнота предчувствия. Последняя запись гласила: « Это было самое жуткое зрелище в моей жизни. Я не верил в небеса, но то, что происходило с нами, иначе как адом назвать было нельзя. Земля разверзлась под ногами, и все мы разом провалились в огненную пасть. Всё вокруг перевернулось с ног на голову. Джирайя оказался таким же. Таким же, как этот безбожный убийца. С той лишь разницей, что по какой-то прихоти он решил защищать нас. Я этого не понимаю, но если есть хоть малейший шанс, что она останется жива, то остальное не важно. Это не нормально, но я начинаю понимать их. Странно, не могу даже написать их истинные имена. Но Джирайю понимаю как никто. Не знаю, чем заслужил такую откровенность, но он рассказал мне, как стать таким. Жалость – отвратительное чувство. И я настолько его презираю, что даже к себе стараюсь не применять. Джирайю я уважаю и отчасти понимаю. Его судьба достойна… сожаления. Не жалости, не сострадания, а именно сожаления. Потому что он мог стать хорошим человеком без тяжкого бремени собственного существования. Он мог бы верить в бога, но вместо этого вынужден верить в собственный ад, что вечностью тянется за ним. Я знаю, вижу по его глазам, что он ненавидит проливать кровь. Сколько лет продолжается его безмолвная агония, я и представить не могу. Но он не смирился. Не принял сторону того ублюдка, что является в кошмарах нам. Он перешёл из простых угроз к демонстрации силы, и Изуна прячет дочь в надежде, что хотя бы её он не тронет. Но мне кажется, что дети, как бы мерзко это не звучало, деликатес. Он не человек. И всё человеческое стёрто из его глаз одним ненасытным желанием почувствовать кровь. Животный инстинкт занял в нём всё, превратив из существа, в принципе способного на осознанное существование и ограничения, в зверя. В ненасытного, изобретательного в жестокости и непотребного в желании получить желанное любым способом. Он был тем, кого я ненавидел. А Джирайя обещал нам помочь. Я чувствую, что это станет отправной точкой нашего противостояния, но готов на всё, лишь бы сохранить ей жизнь. Наверное, понимая моё отчаянное желание защитить семью, Джирайя обязался найти способ сохранить жизнь. Её жизнь – не мою». На этом события обрывались. Ни единой строчки, ни одного числа и капли чернил. Ни одного упоминания о том, что стало с хозяином дневника. Лишь кое-где, как напоминание о суровой части быта, пятна чего-то засохшего, обожженные кончики и местами порванные страницы. Вряд ли кто-нибудь касался этих чистых не разлинованных листов, вряд ли когда-нибудь читал о страшной судьбе их обладателя, вряд ли понимал, что означает одно лишь упоминание о враге. И вряд ли кто-нибудь видел вживую человека, чьё перо с неторопливой тщательностью прослеживало трижды проклятую судьбу. Шансы, как бы он в том не сомневался, были. Потому что, сколько бы времени не прошло с момента написания забытого всеми богами дневника, его единственный хозяин стоял с выражением вселенской скуки на лице и следил за тем, как неторопливо Итачи закрывает книгу, как поднимает голову и смотрит в упор на своего дядю, которому стукнуло уже гораздо больше тридцати… ***