Old N. / Древний

Ману тихо преследовал Дэза и размышлял, что дом мессира папчика сродни каменному лабиринту: пугает площадью, которой внутри больше, чем снаружи. Но не круглый день. На закате и рассвете комнаты особенно многочисленны и обширны, а коридоры обрастают бесконечными поворотами и ответвлениями. Что с ними происходило ночью, было ведомо только ночи, да и то — не в подробностях. С приходом темноты на лестничном пролете между вторым и третьим этажом распахивались сверкающие инфернальные ворота, любезно впуская дорогих гостей, и инфернальные были лишь одними из. Зажигались и гасли огни — но не электрических лампочек; в дополнение к висящим на стенах огромным зеркалам появлялись новые, маленькие, вогнутые и треугольные, вокруг них беззвучно взрывались и таяли бесформенные межзвёздные порталы; под потолком плясали малиновые и зеленые лучи, создавая на пересечениях сложные фрактальные узоры, плоские и трёхмерные, светящиеся клинки и бриллианты, цветомузыку круче лазерного шоу. Народ валил толпой из этих живописных межпространственных и межвременных дверей, то грозно скалясь, а то благодушно ухмыляясь, дикий, разношерстный, размазывающий человеческое воображение в грязную кляксу, воспрещающий правильно понять, объять и запомнить — однако народ неизменно спокойный и вежливый. Хотя всё равно пугающий до булькающих в горле междометий. Если не получится догнать серафима, шестикрылый повеса смешается с этой толпой — и всё, поминай как звали, до завтра ждать, пока вавилонское столпотворение рассосется. Найти Дэза будет нереально, потому что он сменит облик на… настоящий? До сих пор не верилось, что существует еще какой-то облик, который ему роднее носатого двухметрового сосуда для хранения вискаря и пирожных. Не повезло. Коридор поворачивал в опасные джунгли, буквально: по стенам протянулись хищные тигровые лианы, запахло тропическим болотом. Но маленький удав поднажал. Собрал упрямство в две горсти, подтянул сползшие пижамные штаны и домчал раньше, чем серафим свернул за угол. Схватил Дезерэтта за мизинец. — Бэйби? — Дэз очаровательно начинает любой разговор с этого слова. — Мне тут в голову пристукнуло… Что шпионить за тобой нехорошо. Но ты такой неисчерпаемо интересный, ты простишь меня? Я никогда не наемся. Ману хлопает некрашеными, а потому очень светлыми ресницами, стараясь быть обольстительным. — Да? — В отличие от Демона, серафим не грешит прямой кражей мыслей из непутевых тыковок оппонентов. Его нежнейшая телепатия заключается в считывании эмоций, сборе информации о гормональном составе крови под кожей смертных, еще он отлично понимает невербальные сигналы — те возмутительные комплименты, что ему очень хотят, но стесняются сказать словами. По факту он получает от жертв куда больше, чем его любимчик киллер-садист, но не хвастает успехами, держа полученные дары подальше от праздного любопытства других бессмертных. — Ты же в союзе с тьмой, — идёт Ману напролом. — Сто раз брал инфу о тебе из инфернальных источников, устных и печатных, где обводилось красным маркером — что ты не только первокровный, но и первый ангел, пренебрегший небесной милостью, первее Люцифера. Но я почему-то внимания не обращал. «Видел», но не видел. Не обмозговывал. Правильные выводы не делал. — Значит, на сто первый раз сделал. Лиана зашевелилась. Выбросила три прозрачных нитевидных отростка, потом еще шесть, двенадцать и больше, непрерывно раздваиваясь и пробираясь по стене ниже — и всё ближе к говорящему мясному обеду. Мануэль инстинктивно забеспокоился, проползая за спину к серафиму. Он не разбирался в инопланетной ботанике, но неплохо разбирался в опасности. — И… как оно? Тебя боятся? Уважают? — О чём ты, бэйби? Я безобидное крылатое животное. Много ем, мало сплю, ширяюсь и дебоширю. Новорожденным обывателям невдомёк, а знатоки древности недостаточно знатоки или подзабыли матчасть. Чему я тоже крайне способствовал. Ману поборол желание попросить уйти из зарастающего коридора поскорее. Точнее, сбежать сломя голову. Но Дэз переключится, он же такой непостоянный. Придется потерпеть — пока любопытство сильнее страха за свою шкуру. — Тьма что-нибудь сделала с тобой? — Конечно. Начала шахматную партию. С чёрных фигур. Нет, это невыносимо! Дэз впадает в своё любимое полудремотное состояние, изображает, будто он рядом, но ни хрена, мыслями он улетел в ад, на оргию в итальянскую оперу, в закусочную своровать пончиков, еще в дюжину мест где угодно и всё это одновременно. — Я подожду, пока дежурный запас твоих шуток иссякнет, тогда и продолжим разговор. — Я сегодня ни с кем ещё не паясничал и не гримасничал, ждать тебе долго. — Я терпеливый. Дэз рассмеялся. И Ману мгновенно обиделся. Ах так… На репетиции я это кому-то припомню. Коридор вместе с хищными растениями тает, обнажая комнату — обычную дьявольскую гостиную второго этажа, оформленную в любимых цветах мессира. Оборотня смена обстановки не радует. С кислой миной он выходит, пнув на прощание тёмно-вишнёвое кресло, в котором грел задницу не дольше пяти секунд. Это кресло тут же занимает другая, не любопытствующая, но весьма удивлённая задница. — Ну и как я тут оказался? — нерешительно интересуется Ксавьер. — Я пригласил, — говорит Дэз, выходя из дремоты. — Телепортнул без спросу, не? Серафим игнорирует совершенно очевидный ответ, но оказывает давление комично-требовательным взглядом. И Кси мирится с его тараканами. Вряд ли после настоящего похищения и последовавшего затем дурдома Дезерэтт осмелился бы повторно выкинуть финт ушами без веской на то причины. — Ладно, горячее животное. Что ты хотел? — Бэйби, тебя когда-либо волновали мои дела? — В смысле? Хочешь обвинить меня в невнимании к твоей персоне? — Ксавьер в действительности таскает с собой комплекс вины, а потому легко распаляется: — Я, такой-сякой, чёрствая свинья, равнодушен к… — Нет, нет. Моё прошлое. Мои авантюры. Мои свершения маленьких, средних и безразмерных масштабов. Твоё осуждение или… Не знаю. Ты мне скажи. — Но я тоже не знаю. Да и откуда могу знать, как я отношусь? Ты же не рассказывал. А выдумывать и погрязать в предрассудках я не стану. Серафим замечает в любимом протеже страх. В отличие от неугомонного младшего брателлы, Ксавьер не фанат эпичных откровений: они причиняют ему чаще боль, чем радость. Но рассказать пора. — У мира был край. Мир заканчивался на кончиках моих крыльев, в две стороны. Такой коротенький и не очень красивый. А за пределами крыльев простиралась пустота, кокон пустоты. Она оберегала свежесозданное от дыхания Тьмы и Хаоса, эдакая защитная мембрана. Пустота не была осознанным стражем. Кокон истончался по естественным причинам. И Тьма подобралась ближе, когда почувствовала, что Ее ждут. Изначально мы никого не интересовали. Тем не менее центр мира требовал Ее внимания, заботы и ласки. Моё предательство началось раньше ослепления и вырывания божественных глаз. Я стал проводником Тьмы к Талисману. Чтобы он получил неподобие — дифференцировался и видоизменился, говоря научным языком. Я был рукой помощи. Помощепроводом. Тьма прошла сквозь меня, как по трубе, влилась в нужные формы и в содержимое. Тьма прошла сквозь меня не задев меня, в то же время Тьма шла вместе со мной, во мне и обнявшись, как с хорошим другом. Многослойность ее «тёплой» компании не для слабонервных, ты рехнешься слушать, а я рехнусь описывать — в основном от усталости и чрезмернословия. Но если в двух словах — мне очень понравилось. Оковы, наложенные на меня Светом, разбились, я увидел ясно, что творю, кому оно надо и зачем. И я немедленно захотел бросить это неблагодарное дело. Я обратился ко Тьме как к Всематери, попросил забрать меня из безблагодатного места моего принудительного батрачества. Ответа на просьбу не было — его никогда нет, это нормально: я просто почувствовал, что могу уходить на все четыре стороны. И что Тьма оставила меня своим гостеприимным вентильным краном, через который хлынет, если Ей такое понадобится, в любой момент. Род установившейся связи я опять же свихнусь обозначать. Мне было очень хорошо, как под высоким градусом, но уже со смутными предчувствиями дрянного жесточайшего похмелья наутро и крепких объятий с фаянсовым троном. Считай это процессом познания добра и зла, ускоренным обучением тонкостям бытия и базовым инструментам воздействия. На выходе я был иезуитом с девизом «цель не оправдывает средства, так что целься получше — и беги, если не попал». Утрированно, конечно. Дэз ждёт и хочет быть заваленным горой вопросов. Мануэль обязательно в процессе ещё сел бы ему на голову, перебивал, вставлял красноречивые вздохи, а под конец замучил бы выуживанием мелких деталей. Ксавьер откидывается в кресле с видом человека, утомлённого скукой. — Ты понимаешь, что я ничего не понимаю? Дэз расстраивается и взвешивает все за и против в философском «обидеться на непробиваемую роботизированную русалку или напоить». Демон спасает их обоих, заходя в гостиную — удивительно! — через дверь: — Я не единственный, кто может плюнуть вязкой смертоносной нефтью изо рта или члена. А разница в том, что у серафима Матушка может потечь только из глаз. Ксавьер — прирождённый лицемер, вероятно, мстит за что-то, вот и реагирует с полным равнодушием. По крайней мере так себя утешает первоангел, слыша это: — Вот так бы сразу. И всего-то?.. — Нет, естественно, — с необычайной живостью возражает киллер. — Но это первый аспект, который Дэз битый час тебе втолковывал. Однажды он устроил демонстрацию прямо у нас дома, о чём ты не знал по причине томления в плену у Габриэля. Честно говоря, и я узнал не сразу, не посчастливилось лицезреть лично. Об этом тебе мог бы поведать в красках Питер Стил, только он свидетель. То есть ой, прости, не мог бы: венценосец вымыл ему хоромы памяти дочиста, натёр полы до блеска. Не учитывая этой крошечной досадности, рискну предположить, Дэз рыдал Тьмой как девочка, три ведра сырой нефти разлил. На лбу серафима прорисовывается табличка «обожаю тебя, бессердечное чудовище». Обижаться на заведомо абсурдные сравнения он не умеет, и даже желание вставить в спор свои пять сестерциев пропадает. Ксавьер хмурится, его одолевает скепсис. — Штука в том, что Дэза невозможно бояться. Пусть он хоть в штормовую тучу превратится, ощетиненную громами и молниями, хоть Тьму с собой на поводке приведёт — он слишком душечка. Серафим, немой и спокойный, облюбовывает скамью аутсайдеров. Ему не пристало что-то доказывать о своей сверхъестественной сущности. Зато тёмный коммандер хочет и полноценно примеряет мантию его адвоката: — Просто ты не лицезрел, каким чудным продуманным и высшим злом он бывал. Моё восхищение. Ксавьер офигевает по-программистски: Демона не существует в состоянии восхищения, это невозможно! Он выбывает из обсуждения, ссорясь с ушами, которым не поверил, и пара нелюдей продолжает дискуссию без него. — Ты тоже не всё видел, пупсик. — Видел достаточно, чтоб впасть в свои личные милейшие предрассудки. — Мы союзники, но я спящий агент. Активные дела с Тьмой мы закончили на заре мира, баста. — Напугай меня, если хочешь. Если сможешь. — Не понял? — У меня не было детства, аттракционов с комнатами страха и тому подобное, помнишь? — Это лишнее. Ты и так знаешь, на что я способен. — Знать и видеть воочию — разные вещи. — Как скажешь. Ксавьер ёрзает, боясь, что фигура серафима вырастет под потолок и… и на этом её трансформации только начнутся. Он улавливает обрывки заманчивого шёпота инкуба антенной, что в человеческом облике барахлила. Но и обрывков хватает. У него тоже не было детства, и что? Он прекрасно обойдётся без аттракционов. А Демон — ещё тот леденящий душу псих. Демон садится к Кси на подлокотник кресла. Его веселит возмущение оборотня и льстит очередной титул. Псих так псих. Он нежно берёт Ксавьера за руку и наслаждается реакцией. Несмотря на отсутствие внезапности, Кси не справляется с мучительной дрожью. Они ждут. Тишина пылит. Кресло вишневеет. А Дэз замирает в нерешительности. — Я не хочу быть страшным. — Не будешь — при условии, что останешься собой. — Тогда позови обратно Ману. Он зачинщик этого безобразия. — Нет. Проверим сначала твою страшность на старшем брате. Ксавьер отмирает вместо него: — Ну, щупальцами, выглядывающими из глаз, меня уже не напугать, полной нефтяной чернотой зрачков или язвой желудка… — и не может вспомнить окончание фразы, когда с Дезерэттом происходит непонятная метаморфоза. Непонятная, потому что внешне серафим — как будто — ничуточки не меняется. А мурашки по никогда не потеющей и не косеющей спине программиста бегут наперегонки. Кси изо всех сил сохраняет невозмутимую мину, но… Проклятый киллер знает. Растягивает порнографические губы в усмешке. Как тут не подлить масла в огонь? — Теперь понятно, почему, когда он в таком виде завалился в реформистскую Германию к одному странствующему сумрачному гению, тот окрестил его Мефистофелем? Ксавьер кивает. Он очень бледен, чересчур даже для своей фамильной белорожести и хронической анорексии. — Ману не показывайте, — снова замирает, преодолевая второй приступ мурашек. Старается забыть ту часть своей биографии, где спал с серафимом, замести под ковёр. Трёт висок. Не помогает. — Ты и Люцифера так вербовал? Дэз обнажает зубы в усмешке, переплёвывающей циничный оскал Демона. Ксавьер смотрит не отрываясь. Хороший ответ. Кое-как преодолевает дурноту. Но не исчерпывающий. Пальцы ещё немного подрагивают, а голос — нет: — Минуточку… А как с такими-то талантами Демон умудрялся убить тебя в амплуа чистой и невинной души? Демон подготовлен к любой подставе. Он прежде всего солдат и командир, запасает впрок планы, стратегии и пути отступления лучше, чем иная хозяйка — закрутки варенья и маринадов на зиму. Дэз реагирует, как всегда, спонтанно. Он прежде всего бунтарь, адепт Хаоса. И у него нет ничего, кроме себя (хотя то, чем он есть — бесконечно и великолепно). Первый не знает, что скажет второй, что выберет из уймы вариантов правды и успокоительного вранья. У кого из них получится успеть раньше, перебить? Ни у кого. Но получается в унисон: — Секрет.

После паузы длиною в жизнь

Демон, довольный отведённой ему ролью, покидает театр, снова через дверь. Дезерэтт неподвижен, не отсвечивает ни с какими мыслеформами — чем пугает куда сильнее прежнего. Как рухнувший занавес. Или конец света, если по-простому. Ксавьер экстренно припоминает кое-что из комиксов, которые десять лет назад покупал младшенькому, не заинтересовал его и в итоге зачитывался сам, и применяет в надежде разоружить наползающий Апокалипсис (и заодно не потерять рассудок): — Ладно, Бизарро¹, надень что-нибудь официальное, включающее жёстко накрахмаленный воротничок, галстук и длинные рукава, и поедем заново знакомиться в Roy’s. Я за рулём.

______________________

Бонус-материалы

…или вырезанная сцена спустя два часа в ресторане Roy's на Вайкики Мануэль. Внезапно словил себя на приверженности Хаосу. Потому стало интересно, кем он представлен. Если о Тьме нам хоть что-то известно, то там вообще ничего не припомню, ни из библиотечных материалов, ни из твоих разговоров, Дэз. Дезерэтт. Я ведь ничего и не говорил. И пока не собираюсь, ибо не-не. Для вас это хардкор уровень, бэйбис, хотя меня радует, что вы тянетесь потихонечку к этой полочке. Ксавьер. Тянемся жгутиками, угу. В меру скромных инфузориевых сил. Мануэль. Ну и второе: не вопрос, скорее удивление, что брательник-ботаник как-то скромничает в плане понимания и объятия инфы. Ксавьер. Ау, я тут. Может, меня и спросишь? Мануэль. Да пофиг на тебя, пусть Дэз расколется! Ксавьер. Но коснись темы разочек, Дэз. Аккуратно. Чтоб не звездануть в лоб этого недоростка непонятностями. Ясно? Дезерэтт. Ты бэби, бэйби. Младенец, ага? С тобой твоя мать, и нуждаешься ты только в матери пока что. Папаня — такой мутный расплывчатый образ за пределом колыбели, левый тип, пахнущий улицей и крепким табаком. Иногда ты что-то видишь яснее — пуговицы на его пиджаке, например. Но этот человек хоть и зачал тебя, совершенно чужд тебе пока. Даже если он пару раз найдёт время, оденет тебя с пятнадцатой попытки и вынесет на прогулку в слинге, ты будешь пугаться, реветь и звать мать. Ксавьер. Доходчиво объяснил. Значит, надо дорасти хотя бы лет до двух. Мануэль. А дома ты заявил, что ни хрена не понял! Ты на один вечерочек специально деграднул? Дезерэтт. Категорически нет. Я б сказал, он был не замотивирован и тупо не слушал. И лениво захотел, чтоб Ди вмешался. И Ди вмешался. Мануэль. Ну и зачем? Дезерэтт. Это форма мести за то, что я украл его без спросу. И всякий раз он мстит. Очень не любит быть краденым без спросу. Из-за начальных данных нашего знакомства — и потому что терпеть не может амплуа «блондинки в беде». Ксавьер. В биде. Дезерэтт. Прекрати меня смешить!