Седьмое Божество

Мальчик наблюдал за Чинни с того самого момента, как она вошла. Сначала он изредка поглядывал на девушку, опуская крысе, сидевшей под столом на коленях мальчика, кусочки хлеба, поджаренные на свином сале, а затем, позабыв о всяком приличии, стал смотреть на незнакомку, не спуская глаз. Крыса тем временем стала полноправной хозяйкой кушанья Сатта и, забравшись на стол, стала беззаботно опустошать его тарелку, не переставая помахивать хвостами. «Я не могу его упустить! Нужно завязать с ним разговор! Нужно что-то придумать!» - Чинни вскочила со стула, бросила несколько медных монет на стол и, рывком взяв кружку, опустошила ее залпом, а затем решительным шагом направилась к Сатту. - Что уставился?! – как можно грубее начала она. – Девчонок никогда не видывал?! - С желтыми глазами? Признаюсь, нет… - слегка запуганно отозвался Сатт. - А крысу ты откармливаешь, чтобы она достойным ужином стала? – ухмыльнулась девушка, но крыса внезапно на нее зашипела. – Дикая она у тебя какая-то… - Крысами не питаюсь, - нахмурился мальчик. – Она умная и понимает все. Она только не говорит. - Да что ты?! – недоверчиво произнесла Чинни. - А ты погляди! Ротта, будь добра, спрячься. Крыса обратила внимание на своего владельца и, махнув хвостами, улизнула за пазуху рубашки Сатта. «Он всегда боялся их до трясучки, - подумала Чинни и присела напротив мальчика. – В нем явно что-то переменилось». - Как зовут тебя, малой? – поинтересовалась она. - Сатт. - А меня Га… - начала, было, Чинни, но запнулась, не зная, как продолжить. – Га… А меня галгские монахи назвали Чинни. Раньше звали Матинаам, - нашлась она. – И, знаешь, с этим именем мне чертовски везет! - Ты проходила обряд смены имени? – шепнул Сатт. Его глаза мгновенно наполнились ужасом. – Это так страшно… - Согласен, - кивнула Чинни и продолжила скрипящим, словно кладбищенское высохшее дерево, голосом, нарочно растягивая слова, чтобы ужас никуда из глаз Сатта не испарился – Гаэте всегда нравилось пугать мальчишку. – Такое чувство, будто душу из тела вынули, вывернули ее наизнанку, а затем снова вернули в меня. Ужасное чувство, а со стороны все выглядит достаточно безобидно. Я плакал кровавыми слезами, - ненадолго повисло молчание, во время которого Чинни с ухмылкой смотрела на Сатта, а затем, тихонечко прошипела фразу из обряда. - Лейви заль-анс, Илла-Анда! Фай-аф! Сатт вздрогнул. По его спине побежали мурашки. Он с нескрываемым ужасом смотрел на Чинни. Без слов было понятно, что, хоть ему и страшно, ему очень хочется узнать значение той фразы, которую он слышал из уст старика три дня назад. - Направьте дитя на праведный путь, Святые Божества! Освободите его душу! – Чинни увидела, что лицо Сатта постепенно теряет прежний испуг. – Я же говорил, что внешне все вполне безобидно! - Извини… Можно вопрос? - Задавай! – Чинни вновь села по-мужски, кладя руку на спинку своего стула. - Почему ты говоришь о себе в мужском лице? Чинни нахмурилась. Ее невнимательность сыграла с ней злую шутку. Девушка не знала, как выкрутиться, и вновь начала врать на ходу. - Я же с монахами жила! Она по доброте душевной взяли меня к себе – история весьма долгая. Они же мужчины все. И они говорили, что я, чтобы быть равной с ними, должна отзываться о себе, как о мужчине, раз они делят со мной кров и пищу! Я покинула монахов, потому что хотела свободы. А привычка говорить осталась. Сатт закивал, явно веря в ложь Чинни. Девушка успокоилась и мысленно дала себе напутствие быть впредь внимательнее. - Откуда ты знаешь об обряде смены имени? – спросила Чинни, наперед зная, что ответит ей Сатт. - Я жил среди воров. У них есть старик, он главный. Ханом зовут. Он колдун, тунгийский язык знает. Говорит, что имя соответствует жизненному пути. И он, - помутневшие глаза Сатта блеснули, - он убил самого близкого моего друга. Я могу даже братом его назвать. «Если б ты знал, как все было на самом деле!» - подумала Чинни, но сказала: - Всякое случается, друг мой, - девушка попыталась изобразить сочувствие, но, как она сама поняла, получалось это наигранно и крайне неправдоподобно. Где-то в глубине души она испытывала жгучий стыд. Но Сатт не обратил на это внимание. - Ты не понимаешь! – крикнул Сатт. Чинни, удивившись, раскрыла рот. – Гаэта умер у меня на руках! Я отомщу! Этот никчемный старик вогнал ему в язык стальное кольцо! – Сатт взглянул на Чинни и изумился. – Оно такое же… как у тебя. Высунь язык! - Что?! – воскликнула Чинни. – С какой стати?! Приди в себя, малой! - Прости. Что-то на меня нашло. Чинни, ты странница? - Да, - кивнула она, - путешествую по миру, бродя из города в город. А ты? - Я ищу человека, который знает тунгийскую легенду. Я хочу вернуть Гаэту, отомстить старику Хану и узнать смысл моего имени. Ты знаешь сказание о красном песке? - Да, но я расскажу его чуть позже. Я хочу найти здесь ночлег, но сомневаюсь, что оставшихся денег хватит, чтобы снять здесь комнату хотя бы на ночь. Пособи, и я скажу, что знаю. Глаза Сатта вмиг загорелись. Он пошарил в карманах своих грязных широченных штанов и выложил на стол несколько медных монет. - Все, что есть! – мальчик с надеждой взглянул в глаза девушки. «За ним нужен глаз да глаз! – обеспокоено подумала Чинни. – Он выложил все свои деньги незнакомому человеку! Его могли бы и надуть. Хорошо, что эта девчонка – я». - Пожалуй, этого достаточно! – подытожила Чинни, потирая грязные ладони. Встав, она подошла к трактирщику и узнала, есть ли в заведении свободные комнаты. Получив утвердительный ответ, она справилась о цене и выложила на стол хозяина трактира надлежащую сумму. Получив ключ, Чинни оглянулась на сидящего за столиком Сатта и жестом позвала его к себе. Мальчик тотчас оказался подле Чинни, и та велела ему ступать наверх, где и находилась комната. Чинни и Сатт, войдя в комнату, были немного повержены в шок. Оба они знали, что даже в каморке Хана не могла быть такой грязи и бардака. Потолок был настолько закоптившимся, что, по мнению Сатта, работавшего, чтобы прокормиться, трубочистом, даже самый грязный дымоход в сравнении с ним сверкал чистотой. По полу были разбросаны черепки разбитой глиняной посуды. Стены были ободраны и покрыты паучьими нитями, а ставни на окнах были заколочены. Из мебели в комнатушке были лишь разбитая тумба, подсвечник с огарком свети и два до невозможности грязных тюфяка. Картину довершали несколько стеклянных бутылок из-под хмельного прямо в середине комнаты. - Вынуждена сказать, что это не стоит двух серебряных и шести медных, - заметила Чинни. – Что ж! Что есть! - Ну, мне не привыкать, - сказал Сатт, усаживаясь на тюфяке спиной к стене. – Ты лучше о красном песке расскажи. - Хорошо. Есть древняя тунгийская легенда. С нее и началось верование в шесть Божеств, построенных на человеческих качествах. Их имена Китта, Штирра, Кортум, Бирам, Карагетта и Артали. Или, иначе говоря… - … Добро, Справедливость, Честность, Суровость, Красота, Внимание, - перебил Сатт. - Правильно, именно в таком порядке. По этой легенде, Божеств всего семь. Найдется седьмое – мир станет совершенным. Тогда будут собраны все качества человека, которые, как считают тунгийские монахи, являются основой этого мира. После смерти любого человека, который прошел обряд смены имени, остается не тело, а красный песок. Душа этого человека может перерождаться до бесконечности. Как правило, она перерождается в более совершенные существа, только появившиеся в мире, если человек этого достоин. Правда, бывает, что душа попадает в тело, которое уже жило другой жизнью до этого – это очень сложно объяснить, но так бывает. Так вот. После смерти человека, носившего качество Божества, остается голубой песок. Говорят, что он своим свечением способен ослепить! А человек, который сбился с пути навсегда, платит за это жизнью. Рискуют все, кто менял имя. Но, говорят, Божества любого сбившегося с пути истинного ставят обратно до тех пор, пока это возможно. Когда нет – несчастного ждет смерть. Собственно, все, что я знаю. Но, мне кажется, что-то из этого явно выдумка. Я не верю в то, что после смерти человека остается… песок! Не тело, а песок! - Песок – правда! – пошел наперекор Сатт. – Погляди! Сатт достал из кармана тряпицу и высыпал песок на пол, а затем разровнял его рукой. Песок тут же принялся шевелиться и принял очертание имени Гаэта, а затем, сменив его на слово «осторожность», песок, чей цвет был кроваво-алым, вновь стал бесформенным. «Так вот, в чем дело! – подумала Чинни, с удивлением глядя на песок. – Гаэта означает осторожность! Вот, откуда эта осмотрительность! Хан был прав – я действительно сбился с пути. Я забыл об осторожности, чтобы спасти шкуру Сатта. Так было не один раз, поэтому я и умер…» - Значит, правда, да? – прошептала девушка. – Илла-Анда, фай-аф торогоне тарим! Тог-парум баркеру! – взмолилась она, закрывая ладонями лицо. Сатт не понял ни слова. «Выходит, Чинни тоже колдунья. Она тоже, как и Хан, этот язык странный знает…» - подумал Сатт, наблюдая за девушкой. - Почему ты по-тунгийски можешь молвить? – удивился мальчик. - Я совсем немного тунгийский знаю. Только молитвы. Меня монахи научили. То, что я сказала, значит: «Святые божества, освободите душу от мучительных страданий! Не дайте умереть!» Понятно? Отдыхая на грязных тюфяках после дальней дороги, Чинни и Сатт провели остаток вечера. Ротта все время крутилась подле Чинни, словно изучая ее. Мальчик в очередной раз поразился способностям крысы, а с наступлением вечера не заметил, как уснул. Чинни села на колени рядом с уснувшим мальчиком и положила его голову к себе на колени. «Даже не верится, что совпадения такие бывают. Я чудом остался… то есть, осталась жива. И почти сразу нашла Сатта! Как ему удалось сбежать от Хана? Как бы то ни было – Сатт, ты молодец. Теперь я буду спокойна», - подумала Чинни и сама вскоре уснула.