Седьмое Божество

Новость о том, что ночью кто-то забрался в ювелирную лавку, разнеслась по городу, словно вихрь. И эта весть тут же обросла множеством слухов. Одни утверждали, что невиданной силы человек сломал тяжелые двери лавки; кто-то, зная, что двери и ставни остались нетронутыми, говорил, дескать, в лавку через дымоход забрался гном или карлик. Чинни, потирая ладони, подсчитывала, какое богатство она может получить. Сатт же пребывал в страхе, его постоянно мучили угрызения совести. - Я, конечно, не прекращал заниматься кражами даже во время обучения у Рослунга, - говорил Сатт, - но ничего подобного я не делал никогда! Это уму непостижимо! - Молчи, Сатт. Это для твоего блага делается! Ты хочешь Хану отомстить? Или ты забыл, что Гаэта умер, захлебнувшись собственной кровью? Сатт на мгновение закрыл глаза. Измученное лицо друга так ясно стояло перед его глазами, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться его рубахи. Воротник рубашки, запачканный кровью, – как отчаянно Сатт тряс Гаэту за воротник, пытаясь привести несчастного в чувства! А ведь Сатт так и не узнал, из-за чего умер Гаэта, и кто его решил наказать таким образом – засадив поперек языка стальное кольцо. Кто и зачем? Отчего-то Сатту думалось, что именно Хан виновен в смерти Гаэты, но есть одна деталь, которую Сатт очень хорошо знал – при всей его мудрости, Хан неграмотен. Кто же написал Гаэте записку, в которой упоминалось, за что Гаэта подвергся такой страшной каре? - Вот ведь, тайна, - шепнул Сатт. - Какая тайна? – поинтересовалась Чинни, когда убрала обратно в мешочек краденые украшения. - Кто Гаэту убил. Я до сих пор не знаю этого. А хотелось бы. Мне кажется, что не Хан это сделал. Как считаешь? Чинни отвернулась от Сатта, поджав губы. Теперь она винила себя в том, что Сатт начал размышления о том, как погиб его друг. - Я не знаю, - в конце концов, сказала она. – Почему ты думаешь, что это не мог быть Хан? - Хан не мог написать записку. Я только сейчас понял это. Гаэту убил не Хан. Глупо предполагать, что он попросил кого-то другого написать записку – кроме меня и Гаэты никто не умел писать! Я даже читать только по складам умею, а Хан – по буквам. Нет. Это был кто угодно, только не Хан. В его каморке никогда не было ни пера, ни чернил! Поэтому я и не знаю, стоит ли убивать Хана. Может, просто забыть? Плюнуть на то, что было, и своей жизнью зажить, а? - Не похоже на тебя. Ты очень повзрослел. Три года назад ты с пеной у рта утверждал, что за смерть Гаэты Хан получит свое. Сейчас ты говоришь мол, забыть про все надо. Глупо. Значит, не так и близок тебе был Гаэта. Ты говорил, что братом можешь назвать его. И что теперь? - Я ничего не знаю, Чинни, милая, правда, не знаю, - Сатт потер покрасневшие из-за недосыпа глаза. – Я сутки не спал, вот и мерещится всякая ерунда. Я отдохну, - сказал Сатт и, развалившись на тюфяке, уснул. Чинни долго смотрела на спящего Сатта, не спуская глаз. «Интересно, - думала Чинни, - что бы ты сказал, если бы я сказала тебе, кто я? Вернее, кем была? Ты бы считал, что Гаэта с тобой? Поверил бы? Или я осталась бы для тебя Чинни? Стоит ли тебе сказать и закончить уже эту ложь?» Сатт крепко спал. Чинни села на тюфяк рядом с ним и погладила мальчика по голове. Девушке тоже хотелось спать, и она, подвинув Сатта, легла рядом с ним. Сатту мерещилось, будто он в пустыне. Будто он совсем один, и он бредет по пустыне в поисках хоть капли воды. Но ничего вокруг нет, кроме сотен тысяч тонн песка. Нескончаемые дюны вокруг. Остается только идти, надеясь на то, что удастся остаться в живых и не издохнуть от недостатка влаги. - Ты сбился с пути, - сказал голос, словно с неба. - Кто это? – измученно произнес Сатт. – Покажись! - Ты сбился со своего праведного пути, Сатт. Это было первое предупреждение. После третьего ты сгинешь с лица земного. - Как я могу сбиться с пути?! Я посреди пустыни! - Жизнь – пустыня; цена жизни – горсть песка. Не найдешь единственно верный путь к оазису – сгинешь. Затем Сатт чувствует, что переносится из пустыни совершенно в другое место. Он видит со стороны ситуацию, произошедшую три года назад: Сатт, проливая слезы на бездыханную грудь Гаэты, сжимает в руках клочок бумаги, а затем смыкает веки покойного. Лицо Сатта было смертельно бледным, глаза же, напротив, – красные от слез. - Пусть ты окажешься в лучшем мире, чем этот. Гаэта обернулся в горсть песка. Вдруг что-то словно щелкнуло в голове Сатта – его как будто осенило. Тогда он понял, что проснулся. Была глубокая ночь. Сатт почувствовал, что к нему сильно прижалась Чинни, и тут же начал будить девушку: - Чинни! Проснись! Какого дьявола ты легла рядом?! Своего тюфяка нет?! - Отстань. Давай, малой, шуруй на другой тюфяк! Сатта словно пронзило дежавю – ему казалось, что именно таким образом уже когда-то бывало ранее. Он перебрал в своей памяти сотни похожих ситуаций и вспомнил одну, до боли похожую. Сатт, замерзая, ложился на один тюфяк с Гаэтой, тот ласково отпихивал Сатта, ссылаясь на тесноту. Мальчик продолжал приводить аргументы, позволявшие ему погреться рядом со старшим товарищем, и Гаэта говорил Сатту: - Малой, шуруй на свой тюфяк! - Но мне очень хочется остаться здесь! – совсем по-детски говорил мальчик. – С тобой очень хорошо! - Так и быть, - смягчался Гаэта, - оставайся. «Вот оно! Один в один похоже! И так было не один раз – мы много шутили зимами по этому поводу… Хорошие времена были», - с тоской подумал Сатт. - Мне… - тихо начал Сатт, немного смущаясь, но затем осмелев, - мне очень хочется остаться здесь. С тобой хорошо. Чинни, широко раскрыв глаза, обернулась на Сатта. Даже в кромешной тьме юноша увидел нескончаемое удивление в ее глазах. Еще несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, а затем Чинни, отвернувшись, тихо ответила: - Ну ладно, останься. Так и быть. Сатт несколько минут просидел молча, а затем шепнул себе: - Так похоже на Гаэту. Чинни, слышавшая все это, поджала губы, а затем уснула. Сатт до полуночи мучался без сна, а затем решил подойти к окну и прочитать молитву: - Илла-Анда, фай-аф мик торогоне тарим, маскета мик заль-анс. Ташкам, - Сатт, сидя на коленях, по-особенному сложил ладони, вокруг юноши образовалось блеклое желтое свечение. – Маскета тарим-али Гаэта. Ташкам. - Сатт, - прокряхтела Чинни, которую разбудила ночная молитва Сатта, - что ты делаешь? - Молюсь. - Замечательно. Рослунг не говорил тебе, что за тех, кого покарали Божества, нельзя читать молитвы? - Нет, - удивился Сатт и обернулся. Свечение растворилось во мраке комнаты. - Категорически нельзя. - А с чего ты взяла, что Гаэту покарали Божества? - Не знаю, почему-то мне так кажется. Гаэта – осторожность; а он рисковал всегда из-за тебя. Разве не таких карают? - Не знаю. Мне было видение, - тихо сказал Сатт и приуныл. - Что за видение? Обычно это не к добру. У меня не было видений никогда, но, говорят, это хорошим не заканчивается. - Я сбился с пути, Чинни. Что мне делать? Чинни, раскрыв рот, встала с тюфяка и медленно подошла к Сатту, а затем крепко обняла его. Уже в который раз из-за Сатта она проливала слезы. Кому, как не Чинни, знать, чем эта история может кончиться. - Что угодно, только не это. Как это было? Что ты видел? – всхлипывала девушка. - Я был в пустыне. Там кто-то сказал мне, что цена жизни моей – горсть песка. Я, кажется, понимаю, почему. Это связано с обрядом… Потом я видел себя со стороны в тот день, когда Гаэта умер. Я говорил, что должен отомстить Хану. Кажется, Божества дали мне подсказку, - сказал Сатт и вздохнул. - Месть, - задумчиво протянула Чинни, - вряд ли Божества могли так наречь человека. Здесь собака в другом месте зарыта, - девушка задумалась. – Ладно, отбросим пока что, - она утерла слезы и достала медальон из внутреннего кармашка платья, очень предусмотрительно пришитого с изнаночной стороны. – Лучше скажи мне, Сатт, не видел ли ты когда-нибудь этот знак? Здесь крест с наружной стороны выгравирован, а внутри чей-то лик… - Лик? Почему ты эту картину зовешь так? – Сатт взял медальон и взглянул на изображение. – Плохо вижу, очень темно. Надо с утра глянуть. - Не выйдет. С утра мы тронемся в путь. В другой раз, - девушка выхватила из рук Сатта медальон и спрятала обратно, во внутренний кармашек платья. - А почему медальон ты не на шею повесила? – удивился юноша. - Украдут, - резко ответила Чинни. - Чинни, а я ведь с собой книгу Рослунга взял, - сказал Сатт, доставая из своего узла толстую потрепанную книгу. - Колдовская, должно быть, - протянула девушка. - Да, но, - Сатт открыл ее ровно посередине, - она совершенно пуста. Я просмотрел ее всю, но в ней не написано ни слова! - Должно быть, в ней есть какая-то тайна, или механизм какой-то нужно запустить, заклинание прочесть, чтобы книга твоя открыла то, что в ней есть. - Думаешь? – спросил Сатт, разглядывая страницы. - Думаю, что именно так. Сейчас не время заниматься этой книгой, убери ее. Спокойной ночи.