Седьмое Божество

Тундра оказалась замечательным по красоте местом – всюду были зеленые мхи и лишайники, зелеными пушистыми коврами застелившие все на много миль вокруг. Деревья здесь бывали очень редко, но и те по высоте были разве что до колена. Кругом какие-то диковинные звери вроде оленей, в небе парят орлы. Еще целый день путники прошли по тундре, утопая в грязи. Особенно сложно приходилось ведьмам – их ноги тонули в грязи почти по колено. Сатт нес Чинни на плечах. Тверс молча ступал босяком по ледяной грязи. Устроить ночевку в тундре было сложно – всюду болота. С огромным трудом, бродя в ночной тьме, удалось найти возвышение, похожее на крошечный холмик, чтобы переночевать. К костру, который развели путники, прибилось целое стадо оленей. - Цирк! – удивился Тверс. – Никогда не видел, чтобы животные сами на верную смерть шли! - Их нельзя убивать! – воскликнула Клокке. – Это заповедные места! Здешние звери не боятся человека, потому что здесь нельзя никого убивать. - Придется сегодня поголодать, - добавила Сильке. – Даже когда этого требует рецепт зелья, мы никогда не будем убивать зверье из диких или заповедных мест, поэтому рецепты северных колдунов мы всегда игнорировали. - Мы не можем их убить, - вмешалась Вирвель, - но мы можем, чтобы не утопать по уши в грязи, использовать этих дивных копытных в качестве возчиков. На следующее утро было решено сделать именно так. Оседлать диковинных зверей удалось почти сразу – после недолгих уговоров животные сами позволяли сесть к ним на спину. Без колдовства не обошлось – Сатт смог внушить целому стаду, поскольку никто из оленей по отдельности идти не желал, что им нужно идти на север. Олени оказались самым подходящим транспортом – копыта этих животных почти не тонули в грязи, и звери развивали довольно высокую скорость. Но был существенный недостаток – ледяной ветер дул прямо в лицо. Оленям не страшно – их шкуры по праву считаются самыми теплыми. А вот путники промерзли до костей – Сатт не чувствовал щек и ладоней, Чинни застудила глотку, а Тверс и вовсе полностью замерз. От плаща, который ему предложил Сатт, юноша отказался. Одним ведьмам все было ни почем – девочки пели всю дорогу, не теряя бодрости. Озябшие Сатт, Чинни и Тверс завидовали им черной завистью. После заката солнца погода испортилась – пошел сильный снег, ночевку устроить было негде. Олени, и так все чаще переходившие с рысцы на шаг, остановились и собирались лечь прямо среди болотистой тундры, слегка скованной коркой льда. - Расколдуй их, Сатт. До города дойдем пешком, - сказала Вирвель. - До города?! – удивилась Чинни. – Здесь нет ничего! - Часа три пути, если поторопимся, - пообещала Вирвель. - Сатт, я никуда не пойду! – Чинни сложила руки крестом. – Поймите, ведьмы, мы и так прибыли гораздо быстрее, чем могли бы! - Нам дорог каждый день! - Плевать я хотела! Мы замерзли смертельно, а с оленями теплее! - Кто-то говорил, что не будет жаловаться, - ехидно заметила Клокке. – Вы сказали, что вам все равно – умрете вы в дороге или нет! А мы перед дальней дорогой выпили зелье. Оно в нужный момент разгоняет кровь по жилам, и мы не чувствуем холода. - Не напоминай о зелье! – ныла Сильке. – Оно же из гуано! - Гуано?- поинтересовался Тверс. – Что это? - Думаю, ты сейчас пожалеешь о том, что спросил… - вяло сказал Сатт. - Приготовься вывернуться, мешок с костями, - улыбнувшись, сказала Клокке. Это замечание было адресовано Чинни, отчего та тут же разозлилась. – Гуано – это экскременты летучих мышей. - Какая мерзость! – сморщившись, сказала Чинни. - Зря ты так, - пожала плечами Клокке. – Если кушать с вялеными поросячьими ушками, то вполне съедобно. Чинни сморщилась и накрыла ладонью рот, начав давиться. Клокке и Вирвель в голос захохотали. На глаза Сильке навернулись слезы: - Не обижайте ее! – тихо попросила Сильке. Внезапно ее слезы и глаза начали светиться изумрудным светом. – Она добрая, не бросит в беде, очень преданная, она заступится за ближнего, она даже отдаст за друга жизнь! Но только если этот друг Сатт, - еще тише сказала девочка и шумно заплакала. Чинни, растроганная этим явлением, забыла о тошноте. Она посмотрела на девочку, плакавшую изумрудными слезами. Слезы, как драгоценные камни, падали со щек и подбородка Сильке, таяли в темной грязи или разбивались о лед. - У нее очень редкий дар, - пояснила Вирвель, - Сильке видит все чувства и все качества человека насквозь, когда она плачет. А плачет она часто. У нее волосы мягкие. Мягкие волосы – мягкий характер. Потому и зовут ее Сильке. Она как две капли похожа на Клокке, но характеры у них совершенно разные. Клокке… Жестокая, любит издеваться над более слабыми. Над тобой очень понравилось ей шутить. Чинни удивилась. - Да-да, - словно прочитав мысли девушки, заверила старшая из сестер, - все ее проделки – это просто детские шутки. Вырастет – станет жестокой, не думаю, что она не польстится чьей-то жизнью забавы ради. - Дивчины, - на странный манер молвил Сатт, - жаль вас прерывать, но извольте поведать, мы тронемся в дорогу или же здесь останемся? - Мы остаемся здесь, - решительно сказала Чинни. - Мы идем в путь, - сказали сестры. - Что скажешь, Тверс? – спросил Сатт. - Если вы позволите, хозяин, то я бы остался здесь. Я очень замерз. - Я бы тоже остался тут, - кивнул Сатт. – Мнения разделились. Сестры могут идти без нас. Я сильно ошибся, прибившись к вашему лагерю. Сестры оскорбились и отошли в сторону. Они какое-то время шепотом посовещались, в это время Тверс развел костер. Затем вернулись сестры, и, вернувшись, Вирвель сказала: - Хорошо, пришелец, будь по-твоему. Но учти: ежели от вас более проку не будет или в беду попадем, то свяжем вас – поверьте, мы сможем! – и дадим вам самое гадкое снадобье, какое только способны приготовить! - Гуано! – расхохоталась Клокке. – Гуано, сестра! Теперь тошнить начало Сатта. Вирвель тоже рассмеялась, поражаясь остроумию своей сестры. Тверс ничего ровным счетом не понимал, Чинни все еще поглядывала на Сильке, поэтому не обратила внимания на то, что сказали две другие сестры. Глаза Сильке снова наполнились слезами, и она снова начала лепетать: - Не трогайте его, пожалуйста, - сначала девочка всхлипывала, а потом разразилась рыданиями. – Почему вы так жестоки?! Сатт… Он же… - Сильке посмотрела на Сатта, тот непонимающе моргнул. – Он… - девочка судорожно вздохнула, широко раскрыв глаза, а затем, вскрикнув, потеряла сознание. Вирвель подхватила сестру на руки, Клокке напала на Сатта: - Что ты сделал с нею, окаянный?! Признавайся! - Уймись! – крикнул Сатт. – Ничего я с ней не делал! - Сильке, маленькая, приди в себя, - умоляла Вирвель. Вирвель похлопала по щекам сестры, та медленно открыла все еще светящиеся глаза. - Такого никогда не видала, - тихо сказала девочка. – Злость, отчаяние, тоска, ненависть – почти вся душа сгнила. Все кипит внутри, бурлит, наружу вырваться хочет. Для него нет ничего святого, он пойдет на все. Сатт одержимый. Местью одержимый, - Сильке снова начала захлебываться в рыданиях, - одержимый! Только одно светлое место во всей душе! И то сгорает во тьме… Сатт, слыша это, начал судорожно дышать. Глаза его наполнились небывалой яростью. В свете костра они выглядели еще более яростными, а кулаки Сатт сжал так, что на тыльной стороне ладони проступили жилы. - Ты ничего не знаешь! – закричал Сатт. Этот крик был больше похож на рев какого-то хищного зверя, чем на голос человека. – Ни малой толики того, что я пережил! Голод, лишения, смерти, предательство! Вранье самому себе! Что ты знаешь об этой жизни?! Юноша едва сдерживался, чтобы не наброситься на всех присутствующих и порвать их в клочья. А желание было огромным. В душе Сатта все кипело, и, быть может, он мог бы сойти с ума, если бы Чинни не дала ему пощечину: - Замолкни! – девушка встряхнула Сатта за плечи. – Что стряслось, малой?! Отчего ты вмиг обезумел?! Что тревожит твою душу?! Сатт заговорил по-тунгийски, боясь, что кто-то, кроме Чинни, услышит разговор: - Чинни, убей меня! Моя душа мучается! Страдает! Я не могу так жить! Я все держу в себе, я не могу стать яростным с вами. Рослунг велел, чтобы честь шла со мною рядом. - Понятно. Не смей просить меня убить тебя, держись. Скоро мы во всем разберемся, не держи тьму в душе, - сказала Чинни по-тунгийски, а потом обратилась к остальным. – Что ж! Друзья мои, приношу извинения за то, что мы общались на другом языке. Это, право слово, великая тайна, никто не должен быть в нее посвящен! Остальные закивали и приготовились к ночлегу, поскольку после дороги ужасно хотелось спать. На мягких шкурах оленей, улегшихся вокруг, было очень тепло и удобно спать – это отметили все. И, наверное, хорошо, что у путников выдался замечательный сон – впереди были очень тяжелые времена, пережить которые будет очень и очень трудно.