Пепел нашей реальности

- Ты вернулся. Она нисколько не удивлена его появлению. Казалось, Сара только этого и ждала: возвращения своего лучшего творения под крыло заботливой и любящей создательницы-матери. Прищур темных, почти черных, глаз обжигает, пробирает насквозь, и Канда смотрит на нее так, что ей кажется, что конец – бескрайняя угольная пропасть – близок, и стоит только протянуть руку и сделать вдох – все свершится незамедлительно. Канда медленно проходит в кабинет и по-хозяйски располагается напротив той, благодаря которой он ненавидит этот мир и считает, что его персональный Ад наступил на Земле, наплевав на все запреты и правила, установленные какими-то третьими Высшими Силами. - Где он? – голос его холоден, подобно горному ручью – точно такой же отрывистый, леденящий душу, сковывающий и не дающий дышать. Сара удивленно вскидывает брови. Девушка чувствует себя неуютно, по ее спине мгновенно пробежала стая маленьких пугливых мурашек, руки взмокли, горло пересохло. Си-два всегда умел навести ужас только одним своим появлением. Даже тогда, еще в раннем возрасте, когда мальчик еще не осознавал всей своей силы и власти, что мог иметь над простыми людьми, даже тогда – не понимал и не признавал, считая, что этот необычайный Дар появился у него от Бога. Но ведь… «В таком мире, как этот, Бога не существует, так ведь, Микото?» - Я не понимаю, о чем ты, - Контингейм нарочито медленно протягивает руку к лежащим документам и начинает бессмысленно перебирать их. Ей страшно, но показать свой страх она не может – слишком опасно, слишком жалко тогда она будет выглядеть: создатель боится своего творения. Секунды текут медленно, воздух тяжел от свинцового напряжения. Канат над пропастью натянут, и только один шанс из тысячи пройтись по нему и остаться в живых. Канде не нравится, что Сара играет с ним. Игры бессмысленны, ведь он все равно добьется своего. Рано или поздно. Она чувствует его ярость. Такую влекущую, притягательную и горькую. Яд впивается в кровь, в сосуды, медленно течет по венам, разнося по организму опьяняющий дурман. И снова пахнет миндалем… Аромат практически не ощущается, но Канде все равно – он знает, как может пахнуть смерть. Запомнил, испытал и не пытался вывести из памяти этот ужасный запах. Только вот… страх. Он делает этот чистый аромат грязным, порочным, и не отмыть его. Как ни старайся. Вот ведь невезуха. - У тебя есть минута. Сара даже не смотрит в его сторону. Не сейчас, не теперь, когда в ее руках отчет, что она не прочла сегодня за завтраком. А ведь Алма так настаивал… Горькая усмешка трогает ее губы, и зеленые глаза, наконец, смотрят в черные омуты. - У меня последняя просьба, - девушка нервно облизывает губы. Дыхание у нее сбито, но она старается его выровнять. Контингейм несколько секунд ждет ответа, а затем чуть сбившимся голосом произносит: - я хочу умереть сама. Канда чуть хмурится. - Нет. Сорок секунд. Где он? - Ты не простил меня, так ведь? – Сара будто не слышит его. – А я ведь делала так, как хотела твоя мать. Но ты… - тонкая ручка тянется к ящику и достает пачку сигарет. – Кто же знал, что ты убьешь там всех? Ей все равно – она уже приготовилась платить по своим счетам. Осталась такая малость… только рассказать все тому, кто сам во всем виноват. - Двадцать секунд, - голос ее собеседника холоден, и только в глубине его сапфировых глаз плещется неконтролируемая ярость. Демон, что сидит внутри него, готовится пировать. – Тебе лучше ответить. - Микото была хорошим ученым, - задумчиво произносит в пустоту девушка, затягиваясь сигаретой. Щелчок. Резкий порыв ветра всколыхнул занавески, и холодный весенний воздух приятно остужает разгоряченное тело. Бумаги вновь лежат в беспорядке на полу. Яркая вспышка, как красная тряпка действует на быка. В один миг Канда оказывается рядом с застывшей девушкой, чей взгляд устремлен в пустоту. А еще через секунду тонкие пальцы сжимаются на обманчиво хрупкой шее, и предсмертный хрип хозяйки кабинета достигает ушей безжалостного убийцы. В голове у него пусто – ни мыслей, ни чувств, ни желаний, ни картин прошлого или настоящего. Он словно пустышка, в раз лишившаяся своего наполнителя. Ему нужен кукловод, чтобы вновь умелый мастер вдохнул в него жизнь. В нос ударяет запах крови, на губах замер безумный оскал, в глазах – боль, гнев и темная бездна. В руках желанный приз, и путь к Свободе, наконец, так близок, но он… он не может сделать последний шаг, хоть и мечтал об этом всю свою жизнь. Мир полон противоречий, человек – всего лишь маленькая частичка в огромной картине, как песчинка в пустыне не нужна и не заметна. А перед глазами – серое небо, белые волосы и робкая улыбка на бледном лице. Он все отдаст за то, чтобы вновь увидеть этого человека. Даже свою Свободу… …Руки безвольно опускаются, и Канда делает шаг назад. Сара заходится в судорожном кашле, машинально хватаясь за горло. Тело бьет озноб, ноги подкашиваются, и ей стоит неимоверных усилий стоять прямо и не упасть в его глазах снова. На губах привкус винограда, свежего, такого сочного… - Молодец, - Сара приходит в себя довольно быстро. – Я отведу тебя к нему, - Контингейм снимает халат и вновь тянется к пачке сигарет. – Но перед этим я расскажу тебе кое-что.

***

Раньше. - Яширо, что с тобой? Карамельные глаза, наполненные горечью и болью. Говорить мешает ком в горле, руки стиснуты в кулаках. В голове нет ни одной разумной мысли, кроме как «Почему?». - Яширо… - тихий голос сестры разбил его пустоту на тысячу крупинок. – Яширо… Теплые, заботливые руки. «У нее такие теплые руки... и прикосновения ее так нежны, робки и невесомы…» - Сара, - он, наконец, заговорил. – Микото получила результаты анализов. У них с Уолкером получилось. Эксперимент удался. Холод сковал все вокруг, тишина пугала своей обреченностью. Картины прожитых недавно сцен проносились перед глазами, мешая сосредоточится, вновь и вновь напоминая о том, что он совершил. - Яширо… - Сара притянула к себе замершего человека. – Все будет хорошо, слышишь? – паника пробралась в ее голос, мертвой хваткой схватила сердце. – Я не позволю ей и дальше калечить Канду. - Ты ей не указ. Микото всегда получает то, что хочет. Этот эксперимент…важен для нее. И Ева, и Мана… - тяжелый вздох и побелевшие пальцы сжали хрупкие плечи. – Она хочет вернуть свою дочь, Канда же ей не нужен. Он просто материал… - Не смей так говорить о своем сыне, придурок! Громкий звук пощечины. Кожа горела огнем, но он чувствовал только холод. Он медленно умирал, его душа рассыпалась в прах в тот момент, когда любимая женщина впервые положила на экспериментальный стол их сына. Глупо было довериться ей, но Яширо так отчаянно хотел спасти единственного ребенка. Любимого ребенка. Того, кто через несколько месяцев убьет его.

За неделю до смерти.

- Это Аллен. - Чего он мелкий такой? - Канда! - Сам мелкий! Два горящих взгляда. Серый и небесный цвет. Два начала чего-то нового, две половинки одной медали, два маленьких человека, что прожигали друг друга взглядом. Все ближе твои глаза… - Мана, - ребенок оторвал взгляд от недружелюбного и злого мальчика, - я хочу домой. - Нельзя, - тихий и успокаивающий голос отца был чуть насмешлив. Мужчина опустился на колени рядом с Алленом и, прикоснувшись к его лбу двумя пальцами, произнес: - Я должен чуть-чуть поработать, понимаешь? – кивок. – Посиди здесь немного с Кандой, он хороший, - тихий фырк на последние слова отца. – Вот умница. Когда за взрослым закрылась дверь, Аллен остался молча стоять на своем месте. Он вновь повернулся к незнакомому ребенку и, с едва скрываемым интересом, стал его разглядывать. Серые глаза с любопытством уставились на ребенка, что вернулся к созерцанию картины на стене. - Эй, - осторожный шаг в его сторону. Черноволосый мальчик встрепенулся, но, словно очнувшись, вновь замер, слегка повернув голову к Аллену. – Тебя как зовут? Тишина в ответ, только слышно как громко они оба дышат. - Ты глухой? – немного раздраженно проговорил мальчик, подходя ближе к молчаливому ребенку. Снова нет ответа. Серые глаза упрямо уставились на черноволосого, и в их глубине появилась тень недовольства. «Несговорчивый идиот». - Эй! – Аллен помахал маленькой ладошкой перед его лицом. – Я задал тебе вопрос! Медленно черная голова повернулась к источнику раздражения, голубые глаза смотрели насмешливо. - Здесь нет имен, придурок. Детское лицо вмиг охватила ярость, и Аллен изо всех сил ударил своего «обидчика». - Ах ты, малявка… - Сам мелкий! - Канда! Аллен! Что вы делаете?! - Аллен, прекрати! - Но Мана! Он первый полез! - Мелкая горошина! Снова маленькие кулачки пытаются дотянуться до обидчика. Ярость и обида плескаются в серых глазах, а голубых – заинтересованность и насмешка. - Ты на девчонку похож! Подстригись, «большая девочка». Мана только крепче сжал сына в своих объятьях, а потом с грустью посмотрел на застывшую в дверях Микото. - Кажется, они не смогут подружиться…

За день до смерти.

- Почему мы не можем поехать к Канде, папа? - Аллен, сядь. Голос отца необычайно тих, и маленькому Аллену это не нравится. Он непонимающе смотрит в его глаза, стараясь найти ответ на свой незаданный вопрос. Но когда Мана молча возвращается в свой кабинет, Аллен не выдерживает и смело идет за ним. - Папа? - спрашивает он, глядя на то, как торопливо Уолкер-старший убирает со стола. - Аллен, не сейчас, я занят. Ребенок поджал губы и сдвинул брови. Аллен не понимает, почему папа так себя ведет. Но Уолкер-младший чувствует, что отец напряжен и взволнован. И это ему не нравится. - Папа, почему мы не едем к Канде? – упрямо повторял Аллен. Мана молчал, когда собирал второпях вещи, молчал, когда усаживал ничего не понимающего восьмилетнего ребенка в машину, молчал даже тогда, когда Аллен, не выдержав, ударил его. И заговорил он только тогда, когда понял, что дальше отмалчиваться у него не выйдет. - Мы больше не поедем к нему, - наконец произнес Уолкер, глядя в глаза своего сына. – Канда…- Мана на секунду замялся, не зная, как подобрать слова. В окно стучал большими каплями дождь, внутри все стянул в огромный комок леденящий душу страх, и голос его дрожал. И повсюду был запах миндаля… - Папа! - Канды больше нет. А потом… потом все накрыла тьма. И в глазах Уолкера-старшего впервые за все время промелькнул животный ужас. Ужас перед своим ребенком.

***

Я не совсем понимаю, что она мне говорит. Ее губы шевелятся, но голоса я не слышу. Будто бы выключили громкость на приемнике. Шепчешь ли ты имя спасителя своего… В голове пусто, и я не воспринимаю реальность. Выпал из общей кучи, что зовется миром, и найти дорогу обратно не могу. Тихо, очень тихо, идут настенные часы… Где-то слышатся шаги, чьи-то голоса, и в воздухе снова витает этот тошнотворный аромат – смесь крови, страха, отчаяния и обреченности. … Тонкая грань между пониманием стерта. Вокруг чистое пространство, запертые двери. Легкий ветер теребит волосы, будто ласкает, и, кажется, даже шепчет что-то… Звездное небо над головой, ночь тиха, и объятья ее так нежны. Воздух чист. Мгла, чернота, полотно, заляпанное уродливыми красками, что секунду назад были прекрасны. И чувствуешь ли ты вину, если уж и привкус ее напоминает жадность? Внутри все свернулось в тугой узел от непонятного мне чувства, и тонкие нити, оплетая все вокруг, сшивают плоть. Медленно, мучительно медленно тянется время, словно находится под запретом. Я взял на свою душу грех, и след от него никогда не исчезнет. Алой россыпью на белом полотне жизни он будет напоминать мне о свинцовом небе, хрупком теле и хриплом шепоте. Солоноватый привкус на губах, в глазах немая мольба о помощи – маски сброшены, и ледяные кандалы надеты на тонкие запястья. Сердце бьется слишком быстро, словно хочет выпрыгнуть из груди, а во рту привкус крови. Она снова повсюду. Ее запах пропитал каждую частичку, и понимание накрывает с головой. Открыть глаза, увидеть изуродованное тело и алые брызги на девственно белых стенах. Таких мрачных, холодных и пустых. Упасть с огромной высоты в темную бездну, не надеясь на спасение. Мир в глазах приобрел только рубиновые оттенки. Миндаль… Тихие, уверенные шаги по безлюдному коридору, и нечем дышать. Воздух не поступает в легкие, словно маска на лице. Мне уже все равно… Перед глазами – окровавленные тела, в ушах – предсмертные крики, мольба о пощаде видна в стеклянных глазах. Сломанные, изуродованные тела под ногами, и мерзкий, противный звук… Хлюп, хлюп, хлюп… …я пришел только для одного… Тьма сгущается, и маленькие ручки намертво припечатывают к стене. Ноги отказываются идти, будто бы наперед зная о том, что собираются сделать… - Папа сказал, что мы должны подружиться. Тишина в ответ. Солнце слепит глаза, проникает под кожу, одаряя своим теплом. Шелест листвы, тихий шепот на ухо, и горячее дыхание… Мурашки по телу, приятно и хорошо. Закрыть глаза, окунуться в океан этого огромного чувства и невесомо парить в облаках… - Эй, не делай этого! Ты упадешь! Ступень из обломком разрушенного мира, алые разводы на белом кафеле и неконтролируемое чувство ярости сжигает изнутри. Пожар разрастается все сильнее, подпитанный крохотной искрой ужаса… - Помоги мне… Робкий голос, совсем на грани слышимости. Холодные пальцы намертво вцепились в жертву, и глаза цвета неба напротив… Дрожь прошибает тело, рваные выдохи – кислород отказывается поступать в легкие. - Я помогу. Я всегда буду рядом… Перед глазами картины прошлого - иллюзии или же действительность? Голос, до боли в сердце знакомый, прошибает насквозь и забыть его невозможно. Пот слезами отчаяния стекает по телу, алая пелена застилает разум, и мысли только об одном – убить и отомстить. …Когда оказываюсь в кабинете, не совсем понимаю происходящее. Словно во сне, а я – посторонний наблюдатель за всеми действиями. Весь в крови, бледный и такой хрупкий, подключенный к аппарату, заходящийся в немом крике боли и безысходности, кусая губы в кровь… серые глаза безжизненны, в них не осталось ни яркости, ни тайного света и чистой доброты с едва видимой искрой невинности… мертвецки бледная кожа, вены, что проступают, и мир переворачивается. … плевать на запреты… Глухие удары о поверхность, стоны, крики, выстрелы… Тупая, ноющая боль, звук разбитого стекла. Миндаль и корица… …он только мой… Раскромсать, вырвать, обездвижить… упиваться чувством превосходства, наслаждаться паникой, страхом и ужасом. А посреди всего этого – я. Тот, кто положил всему начало. Тот, кто разрушит старый мир, и обломки плит будут украшать трон моего Бога. Мне не нужен мир без тебя. Только ты можешь усмирить во мне чудовище.