Пепел нашей реальности

Я здесь один в усталых окнах и огнях витрин. Что дальше?! Страх… Ты здесь опять один…

Красный. Слишком много красного цвета. Той белизны, что была тут буквально пять минут назад, уже и нет. Все окрасилось в пурпурный бархат, и тонкая струйка рубиновой жидкости стекала по порозовевшим стенам, собираясь в огромные лужи на полу. Хрупкое тело на руках, и тепла, того сокровенного, не чувствую. Как манекен прекрасен и идеален. Только веки чуть подрагивают – снится или видится что-то ему. Мелкий… что же ты натворил? Такую кашу заварил, и сожрать ее эти псы не могут – слишком уж яда там много. Да и крови тоже… Смутно помню, как мне удалось выбраться из лаборатории с куклой на руках. Ноги сами меня несли, как на автомате, и я стал походить на робота – четкие, заложенные в программу движения и даже дыхание ровное, словно сплю… А в глазах тьма. Черная окантовка без проблесков радужных цветов, изуродованные тела, стеклянные глаза, холодные губы… Коридоры, больше похожие на туннели – и видится, склепу нет конца и начала: смешаны входы-выходы, и головоломка решаться будет слишком долго. А когда идешь, босыми ногами утопая в красных лужах еще теплой крови, понимаешь, что по пятам следует твоя собственная Смерть, и в руках у этой старой, обрюзглой женщины только один приговор. Такие как я, как они… Мы не достойны жить среди чистых, непорочных ангелов, что попадают в такие места по ошибке или по злому року. Если бы я вспомнил с самого начала, откуда мне знакомо тепло этого хрупкого тела, то, быть может, все было бы иначе. Быть может, не было бы той бессмысленной бойни, от вида которой внутри все стягивает в тугой узел, и боль алыми бликами мерцает перед глазами. Мир искажается, переплетаясь узорами с черными дырами мертвой бездны, реалия расплывается, ускользая сквозь пальцы вязкой жидкостью цвета терпкого вина… Быть может, этот кошмар, что я вижу наяву, смотреть было не так страшно. Знать бы еще… …будет ли от этого легче? Дрожь по телу, сил больше не осталось, а дальше – пустота, желанная и такая ненавистная с привкусом ядовитой жидкости, что стекает с потолка на холодный пол. Каждый шаг из этого Ада – картина прошлого, что мелькает передо мной как во время диафильма, убывает, растворяясь в немой лжи, придуманном мире и огнях закатного солнца, чей образ закрашен алым. - Куда-то спешишь, Си-два? С громким хлопком разрывается вязкая тишина, и сердце останавливается. Голос незнакомый, но вызывает удушающую реакцию тела: меня выворачивает, крутит по спирали, и кажется, что еще миг – в пепел рассыплется та хрупкая частичка надежды, что поселилась в моей безликой душе. Останавливаюсь, делая вдох и прижимая к себе безвольное тело. Страх липкой пленкой сковывает меня всего, и уродливый черный жук омерзения с удвоенной силой впивается в кожу, проникая к самым костям. - Кто ты? Вдох. Спокойные интонации, ничего такого, что может выдать с головой. Он выходит из тени, и под ногами резко исчезает пол. Мне кажется, я падаю, глубоко-глубоко вниз, на самое дно своих жестоких кошмаров, и все, что было раньше – всего лишь иллюзия той мирной жизни, что уготовила для меня Судьба, а на самом деле… моя реалия намного ужаснее, в ней нет этого института с глупыми правилами, в ней никогда не было этого невинного человека, которого по ошибке принимают за убийцу, и в ней нет… и не могло быть меня. Там вообще ничего нет. Только пустота, только мрак и холодная жидкость, что зовется кровью. Человек смотрит на меня чуть насмешливо, на его лице нет страха – никаких эмоций. Словно это всего лишь оболочка. Лицо сливается в одно огромное черное пятно, тонкие пальцы играют с металлическим лезвием, а воздух… пропитан чистейшим ядом, самым сильным, и я чувствую, как по моим ногам ползет уродливая мохнатая лапа. Такое чувство было у меня всего лишь однажды. И тогда… Тогда я убил собственную мать.

***

Тики брезгливо поморщился, глядя на стоящего впереди парня, на руках у которого был его бывший подопечный. Человеческая природа такая омерзительная. Противно. Его передернуло, и веселье, что плескалось в его душе, быстро сошло на нет. Если убийство Говарда Линка вызвало у Микка огромную радость, то сейчас… Перед глазами резко потемнело, во рту пересохло, а из легких быстро исчез весь воздух. Испарился, легкой дымкой растворяясь на дне человеческих тел, что оставил он после себя. Пустых, безвольных тел, так похожих на куклы. - Я задал тебе вопрос, - поспешил напомнить мужчина, начиная раздражаться. Глупый человечишка. Слишком много ему позволили… Он сделал вдох, пытаясь успокоиться. Ему ни к чему сейчас очередное убийство глупой пешки, что внезапно решила сыграть собственную партию и стать королем. - Прочь. На грани слышимости, с шелестом упавших обломков мирского счастья. Тики нравится смотреть на этого человека, чей лик перекошен злобой и ненавистью, и чья рваная душа пытается сейчас залатать себя изнутри на клей, состоящий из простых человеческих слез, что льются не переставая. Ему приносит незабываемое удовольствие его слабые и жалкие попытки вскарабкаться на вершину простого счастья, а не упасть вниз, в глубокую яму отчаяния, полной вонючих крыс, огромных человекоподобных чудовищ, спешащих вкусить всю сладость человеческой плоти. Мужчину забавляет его слепая вера в этого худого мальчишку, которого он, в принципе, еще в детстве сделал своим личным палачом и Богом, и по тонким венам отчаянно бежит адреналин, кровь кипит и огромный комок невыносимого чувства без названия вырывается на свободу, к теплым лучам уже остывшего солнца, лежащего под обломками перекошенных судеб. Канда смотрит на него, и весь его вид говорит о том, что он принял решение. Не сейчас – давно, в тот самый момент, когда мир раскололся надвое, и в реалию полилась вязкая алая жидкость. Канда не будет колебаться, если Тики не даст ему уйти. Си-два, в первую очередь, всегда заботится о личных интересах – у него заложено это в программе, в генетическом коде, что так старалась переделать его приемная мать. … они смотрят друг на друга не моргая. Дышать уже практически невозможно, грудь вся горит, а глаза слезятся от ядовитого газа, что пожирает изнутри. Окружающий мир плавится, и огонь, что сжигает его дотла, беспощаден в своей власти. Два человека – хищник и жертва – готовятся к единственному моменту, ждать которого осталось не так долго. Безликие существа – бывшие работники лаборатории – кольцом встают по кругу, пытаясь дотянуться своими уродливыми руками до их плоти, поглотить и утащить с собой на дно. Темная комната перестала отталкивать своим отчаянием, своей безжалостной болью, что разрывала изнутри, и казалось, что плавишься на медленном огне, практически на углях. И так много красного… - Я не дам тебе пройти. Аллен принадлежит нам. Гнев смешивается с неконтролируемой яростью. Обломки мебели летят в сторону Микка, снося все на своем пути, а мужчина лишь только приподнимает уголки губ. Реакция на такие его слова забавляет, и вновь эйфория заполоняет всего до краев. И уже не важно, что можно потерять, лишь обретя всего на долю секунды… До финала осталось совсем чуть-чуть, и победитель уже определен.

***

Жар убивает. Поглощает разум, заставляя желание поддаться великолепному чувству обладания. Кровь по венам уже не бежит – словно ее нет, и мне на миг кажется, что я снова стал той безвольной куклой, с одной единственной мечтой – спастись и обрести покой. Страх заполоняет собой все естество, забирается так далеко, и уже не выдрать его – корни пустила эта тварь слишком глубоко, и при любой попытке ликвидировать меня просто разорвет на части от боли. Я совершенно не слушаю, что говорит это незнакомец. Мне нужно выбраться наружу, глотнуть свежего воздуха и вынести на поверхность это мелкое недоразумение. Быть спокойным за него. Знать, что он в безопасности. …Алые брызги летят во все стороны, пачкая белоснежное покрытие. Темные туннели обретают желанный свет, холодный, отталкивающий и заставляющий мечтать о невозможном. Дурман, яд, а не свет… Чудовище во мне проснулось и готово воплотить свою мечту – обладать, подчинять, ломая прежние устои и мировоззрение. Маска спала, и его лик ужасен в своей ненависти. … Я совершенно не помню, что происходит дальше. Будто бы окутан туманом, взят в его стальные цепи и отброшен в сторону, к стене, чтобы не мешался. Под пальцами липкая жидкость – кровь, с металлическим привкусом и тошнотворным запахом. Набрасывает на шею удавку, и иглы впиваются в нервные окончания. Слабый ток прошибает тело, от боли хочется кричать, из глаз льются кровавые слезы, и я понимаю, что падаю, падаю… …падаю в пропасть. Холодный кафель, огромные капли падают на лицо, руки машинально пытаются ухватиться за что-то в надежде на спасение, которого и нет в помине. Глаз цепляется за единственную ниточку, что связывает меня с этим миром. Седая макушка, тонкие пальцы, сжимающие мою руку, и тот тихий голос, что отпечатался в памяти своим безразличным пониманием реальности… Мелкий? Что… что он делает? … обрывки их разговора доносятся сквозь пелену, плотным кольцом, охватившим все сознание. Мысли рассыпаются в прах, и вкус смерти сейчас ощущается как никогда. - Уйди. Стальной голос. Безразличный, мертвый и… так не похож на тот тихий шепот, что я привык слышать. Серые глаза полны ярости, боли и… сожаления. Яркими бликами врывается в память маленькая комната, белая и холодная, и ребенок, что отчаянно цепляется за отцовский халат. Дикий крик, женский и мужской, сотрясает стены, пропитывает его своей кровью, и стальные пули входят насквозь. … теплые руки обнимают со спины, детская ладонь поглаживает содрогающуюся от безмолвных рыданий спину, и разрывает на части… - Не приходи больше! Не трогай его! Тьма. Полная человеческих останков комната. Ребенок, что забился в самый дальний ее угол, и толстый слой стекла, за которым мальчик с русыми волосами пытается что-то сказать своему отцу. - Он только мой и ничей больше! Оставь нас в покое Тики! Тишина разрывается залпом множества орудий. Аллен, что ты… делаешь?.. Прекрати. Не надо, ты же не хотел убивать… я же обещал тебе тогда… Не надо… остановись… Меня никто не слышит. Губы безмолвно открываются в крике, а лицо перекошено. Словно со стороны я вижу, как Аллен поднимается с пола, бледный и весь в крови, не понятной чьей – моей, своей или же чужой – и подходит к незнакомцу, что лежит, придавленный бетонной плитой. Это я так его? Или же это… Аллен.