Не будите спящего доктора

      Свет нескольких встроенных светильников еще никогда не казался таким отвратительно ярким. Он заливал всю комнату, почти не оставляя теней, и на секунду могло показаться, что за окном вовсе не поздний вечер, а середина дня. Джон сидел на подлокотнике кресла, прикрыв лицо ладонями, и молча созерцал полумрак, созданный спасительным прикрытием из собственных рук. Мэри, стоя спиной к плотно зашторенному окну, смотрела на него со смешанным выражением горечи и чего-то еще, что трудно было однозначно идентифицировать.       — Кажется, я знаю, кто прислал тебе эти фотографии. Надо же… через столько времени он решил поквитаться со мной. Не поленился, устроил слежку…       Джон убрал ладони от лица и посмотрел на жену опустошенным взглядом.       — Знаешь… мне, пожалуй, абсолютно все равно, кто из твоих многочисленных старых знакомых решил свести с тобой счеты таким образом. Мне также совершенно неинтересно, почему он это сделал. Для меня важно другое… ты ведь даже не пытаешься отрицать, как-то оправдываться… как будто…       — Джон, послушай, — прервала его Мэри, и в ее голосе проскользнула усталость, — я, конечно, могла бы тебе солгать, сказать, что это фотошоп, что тебя ввели в заблуждение… но я не буду этого делать. Я не хочу тебя обманывать… только не тебя. Ты этого не заслуживаешь.       Джон, сжав руку в кулак и слегка прикусив костяшки, смотрел в пол, словно размышляя о чем-то. Потом поднял голову и тихо спросил:       — Скажи… почему? Тебе было плохо со мной?       Мэри порывисто сделала шаг к нему, но потом остановилась и замерла посреди комнаты, нервно сжимая руки.       — Нет… Джон, нет. Ты… ты замечательный.       — Но тогда почему??? – почти выкрикнул Джон, резко теряя самообладание. — Я… я не понимаю…       — Джон… Этот человек… Я знаю его давно. Очень давно. Мы были вместе еще до того, как я встретила тебя. Он… очень важен для меня.       Джон обхватил голову руками.       — Тогда зачем был весь этот фарс? Эта свадьба? К чему все это? — его голос был полон горечи.       — Мы с ним долгое время не виделись. Он исчез, и я не получала от него никаких вестей. У меня были основания предполагать… что его больше нет. Дело в том, что он некоторое время работал на спецслужбы… и многим людям тогда было выгодно избавиться от него. А потом я познакомилась с тобой, и…       — Понятно. Прекрасно! Действительно, почему бы не воспользоваться отставным военным доктором, наивным и глупым, как пробка, и не…       — Джон! — остановила его Мэри почти умоляюще. — Я бы никогда не простила себе… если бы поступила с тобой подобным образом. Поверь… я ничего не планировала. Я не знала, не могла знать, что он вернется. А ты был такой… чудесный, добрый, ты очаровал меня… отогрел. Пожалуйста, поверь мне…       Ватсон поднялся с подлокотника и нервно прошелся по комнате. Затем остановился, глубоко засунул руки в карманы и, резко вскинув голову, посмотрел на жену.       — Верю я тебе или нет — сейчас это совершенно неважно. Сейчас меня интересует только один вопрос: ребенок… которого ты носишь… его или мой?       — Он твой, Джон.       Ватсон молчал, продолжая сверлить Мэри взглядом, словно пытаясь проникнуть в ее мысли.       — Джон, ребенок твой! Илмари вернулся недавно, примерно месяц назад…       — Илмари?       — Да. Он родом из Финляндии и некоторое время сотрудничал...       Джон резко отвернулся и снова зашагал по комнате, бросив жене:       — Достаточно. Мне это абсолютно неинтересно.       Несколько минут он мерил шагами замкнутое пространство, ничего не говоря и напоминая зверя в клетке; Мэри тоже молчала, время от времени бросая на него короткие взгляды. Наконец, Джон остановился, потер ладонями лицо и, посмотрев на жену, резко спросил:       — Ты его любишь?       Мэри ответила не сразу; с минуту она как будто собиралась с силами, а потом, отвернувшись к окну, прошептала:       — Да.       Ответ прозвучал очень тихо, но Джона он на мгновение оглушил. Нет, это не было неожиданностью. Просто Джон вдруг понял, что, несмотря на обиду и злость, до последнего на что-то надеялся.       Он помолчал, а когда снова заговорил, его голос стал чужим:       — Ясно. Ты хочешь уйти к нему?       — Я… я не знаю.       Джон несколько секунд сверлил ее взглядом, а затем вышел из комнаты. Слышно было, как он налил из кувшина воды и с громким стуком поставил стакан на стол; у Мэри на мгновение мелькнула мысль, что он сейчас что-нибудь разобьет. Она почти хотела этого — хоть какая-то эмоциональная разрядка, — но Джон старался держать себя в руках. За стеной воцарилась тишина. Когда Джон вернулся в комнату, его лицо превратилось в жесткую маску.       — Я переночую у друга, — коротко бросил он и вытащил из шкафа свою спортивную сумку.       — Но, Джон…       — Мне надо обдумать все, что произошло. И тебе, я думаю, тоже… надо как-то определиться.       Плечи Мэри опустились. Она снова отвернулась к окну, рассеянно теребя пальцами штору и не желая наблюдать, как муж собирает вещи; однако ей все равно было слышно, как шуршит аккуратно складываемая ткань. Он возился несколько минут; было очевидно, что он не собирается ограничиться запасной парой носков.       — Ты же сказал, что только переночуешь у друга… Зачем тебе столько вещей? — не выдержав, тихо спросила Мэри.       — Я беру только самое необходимое. Думаю, мне лучше пожить отдельно... какое-то время.       Уложив в сумку смену белья, несколько рубашек, джинсы и полотенце, Джон быстро зашел в ванную, взял принадлежности для бритья и зубную щетку, сунул их в боковое отделение и нервно осмотрелся.       — Вроде все… — пробормотал он скорее сам себе, чем обращаясь к кому-то. Мэри, зябко обнимая себя за плечи, стояла у дверей. Он посмотрел на нее, словно собираясь что-то сказать, но в последний момент передумал и молча вышел в прихожую. Поставил сумку, снял с вешалки легкую куртку. Надевая, зацепился молнией за висящее рядом пальто жены, тихо чертыхнулся. Обувался он довольно долго, словно вдруг позабыл, как завязывают шнурки, а Мэри продолжала стоять рядом, все так же напряженно сжимая холодными пальцами собственные плечи. Несколько раз она порывалась заговорить, но останавливала себя. Лишь когда он уже открывал дверь, она невольно подалась вперед и чуть слышно выдавила:       — Прости… прости меня, Джон. Меньше всего я хотела причинить тебе боль.       Он бросил на нее короткий нечитаемый взгляд, сжал челюсти и молча вышел. Когда за ним закрылась дверь, в воздухе ощутимо повисла тяжелая, давящая тишина, насквозь пропитанная всем тем невысказанным, что теперь невидимой стеной стояло между ними.

***

      Было уже за полночь, когда мобильный Шерлока вдруг ожил и неприятно задребезжал из-под кучи бумаг, сваленных на журнальном столике. Холмс еще не спал; он оторвался от ноутбука и, не вставая с кресла, которое теперь стояло вплотную к дивану, огляделся в поисках телефона. Чтобы определить, откуда исходит раздражающий звук, понадобилось несколько секунд. Затем Шерлок наугад пошарил рукой в ворохе макулатуры и, вытащив надрывающийся мобильный из бумажного плена, взглянул на экран. «Джон». Что мог означать звонок среди ночи? Такое случалось раньше, когда они еще жили под одной крышей, но теперь это было, как минимум, неожиданно. В следующую секунду Холмс уже прижимал телефон к уху, чувствуя, как вспотела ладонь.       — Я слушаю.       Повисла пауза, после чего в трубке раздалось не очень внятное:       — Алло. Ш-шерлок?       Голос Джона звучал странно, как будто он был нездоров. Или пьян.       — Я слушаю, Джон, — повторил Шерлок, машинально поднимаясь с кресла.       — Х-хорошо, что ты не спишь.       Беспокойство Шерлока возрастало.       — Я обычно не ложусь раньше полуночи. Если ты помнишь. Что-то случилось?       — Да… но я потом расскажу. У тебя можно… переночевать?       Шерлок рефлекторно сжал трубку; сердце ударилось о ребра и зачастило. Самые очевидные предположения тут же услужливо выстроились в голове, но были безжалостно загнаны в дальний угол сознания.       — Конечно, можно. Что за странный вопрос, — ответ прозвучал почти без заминки и довольно спокойно.       — Э-э-э… хорошо. Спасибо.       Снова возникла небольшая пауза, после которой Холмс все-таки спросил:       — Джон, ты в порядке?       — Да… наверно. Я буду через… полчаса.       — Хорошо.       Связь прервалась; Шерлок молча смотрел на погасший экран. Предположения снова настойчиво заскреблись в голове, заставляя сердце пропускать удары. Тряхнув головой, он отложил телефон, но вернуться к прерванному занятию уже не мог; окончательно убедившись в этом спустя несколько минут, он закрыл ноутбук и подошел к окну.       Фонарь напротив не горел; несмотря на это, ночь казалась серой. Она была пронизана отголосками света от окон, других фонарей и раздражающе ярких вывесок. Машинально скользя взглядом по знакомой улице, Шерлок впервые за много времени не думал ни о чем конкретном. Мысли метались хаотично, то цепляясь за какие-то незначительные детали, то возвращаясь к только что прерванному телефонному разговору. Шерлок ждал. Ждал и старался не позволять себе добавлять новые детали к своим предположениям. Неважно, что ответы почти на поверхности; сейчас он не должен быть детективом. Только другом.       Время тянулось невыносимо медленно. Создавалось впечатление, что оно просто замерло и насмехается, не сдвигаясь ни на секунду. Тридцать минут казались бесконечностью; но все же они истекли, а Джона все не было. Шерлок ходил по комнате, сложив пальцы под подбородком, и не мог заставить себя перестать оглядываться на часы.       Прошло, наверное, еще минут десять, еще более длинных, чем все предыдущие, когда, наконец, раздался негромкий, сбивчивый стук в дверь. Шерлок невольно вздрогнул. Еще минуту назад он мучился в ожидании, а сейчас чувствовал, как сердце испуганной птицей бьется в клетке из ребер, и не мог решиться подойти к двери. Ноги не слушались, а воздух стал плотным и колючим, как сухой песок, с трудом протискивающийся в легкие. Никак не удавалось сделать нормальный вдох, а вдохнуть было необходимо. Сделать несколько глубоких, медленных вдохов и хотя бы внешне успокоиться. Чтобы ни на лице, ни в голосе не осталось никаких признаков внутреннего разлада, из-за которого Шерлок порой начинал себя тихо ненавидеть. Чтобы Джон — альфа и омега этого разлада — ни о чем не догадался.