Олег Брейн и Город Грехов

Когда-нибудь всё будет хорошо, — говорит надежда. Всё хорошо сейчас, — говорит иллюзия. © Паскаль Брюкнер. Вечная эйфория.

Влажный нос уткнулся ему в щеку, а в следующий момент шершавый язык прошелся по тому самому месту, где уже остался прохладный след. Кто-то рядом с ним часто задышал, явно высунув наружу большой язык, и нервно затоптался, толкая Олега в бок. Еще и еще раз. Не больно, но очень настойчиво, даже упрямо. Мужчина чуть заметно пошевелился и потянулся, чувствуя, как чье-то теплое дыхание прошлось по его лицу, зацепило ухо, и на этот раз шершавый мокрый язык коснулся виска, слегка задев шевелюру темных волос. «О, бооооже, этого еще не хватало! Какая-то псина привязалась… Стоп, псина?! — резко распахнув насколько это было возможно глаза, Олег с ужасом уставился на нечто перед собой, боясь увидеть клацающие, исходящие желтоватой слюной челюсти мертвой и бешеной зверюги, которая из самой адской пучины вернулась, чтобы отомстить ему за собственную гибель и смерть своих сородичей. Но вместо озлобленного, зубастого оскала его глаза увидели вытянутую темно-серую морду с широко расставленными круглыми карими глазами, которая на затылке заканчивалась характерными закругленными рогами и множеством пушистых кудряшек… — Какого?! — хотел выкрикнуть по своему обыкновению от шока Брейн, но его эмоциональный, крайне риторический вопрос был неожиданно прерван не менее громким восклицанием. — Брееееееейн! — проблеял смотрящий на него в упор баран и, упершись своими немаленькими копытцами ему в грудь, кинулся щедро вылизывать объект своей неописуемой животной радости. И чем больше Олег пробовал отбиваться, тем настойчивее оказывался влажный шершавый язык, продолжающий полировать его такое драгоценное лицо. — Да уйди ты! Отстань, наглое животное, ебаный стыд! Да откуда ты взялся? Чтоб тебя! — Олега продолжали настойчиво топтать ногами, обеспечивая нехилый такой и очень бодрящий массаж не только грудной клетки, но всех внутренностей, пока летсплейщик благоразумно не оставил бесполезный акт сопротивления и не сдался на милость своего кудрявого и роговенчанного пленителя. Тот наконец оставил его лицо в покое, но зато придумал разместить часть своего пушистого белого тела на туловище Брейна и преданно смотреть тому в глаза с неописуемым восторгом, как после длительной и томительной разлуки. „Хоть не воняет…“ — с иронией успел подумать Брейн, как услышал прямо над собой громкие хлопки и искренний позитивный смех. Так мог смеяться только один человек на всем белом свете, ну, по крайней мере, для Олега Брейна. — Алекс, блядь… Угадай, какой вопрос я тебе сейчас задам? — Хм… дай подумать… — сверху раздались попытки сдержать снова рвущийся наружу весь „одобрямс“ от наблюдаемой идиллической картины трогательного воссоединения. — Наверно, Алекс, какого хуя здесь происходит?! — Вот именно! — Твой неотразимый Хатико тебя наконец-то дождался, — торжествующим тоном ведущего передачи „Жди меня“ объявил новость самый позитивный обзорщик Рунета. — Или Олег Брейн не узнал своего Любимого Барана? А, между прочим, знаешь, сколько ночей эта тварюшка меня изводила? Мало того, что на луну блеет так, что соседи в ужасе думают, что у меня живет оборотень и поставили перед моей квартирой настоящий волчий капкан. Так он ещё написал мне в новые ботинки, обрушил в моей комнате этажерку, а потом, зажевав любимую тещину занавеску, впендюрил ей своими корявыми рогами мощный такой поджопник, за что я теперь проклят до конца своих дней! Ну, я, конечно, и сам не против был это сделать, ибо занавеска в унылую коричневую полоску мне самому до того надоела… Но не так, мать твою, наглядно! Чего ты ржешь, негодяй?! Оставил на моих натруженных семейных плечах свое, блин, несметное сокровище, а теперь… Олег его уже не слушал, громко и жизнерадостно, как умел только он, хохоча под аккомпанемент снова заблеявшего и забегавшего вокруг него барашка. Только сейчас Брейн заметил, что за ним волочился по земле спущенный собачий поводок… — И ты мое сокровище на цепь посадил, изверг? — отсмеявшись, наигранно строго спросил летсплейщик, поднимаясь с земли, пока кучерявое чудо-юдо не успело запрыгнуть к нему на ручки. — Как будто ты не знаешь, что это за адово создание! Ты ему хоть прививки делал? Ты посмотри-ка, он меня за лодыжку тяпнул. Зууубастый, зараза… Уууу, — Алекс пригрозил адовому созданию пальцем, на что тот нахально плюхнул свою курчавую задницу на землю и, задрав одну ногу кверху, начал неистово чесать себя за ухом, снова высунув при этом на всеобщее обозрение свой язык. — И тут я понял, что упо-рол-ся! Эмм… я надеюсь, он не вылизывает себе очко, перед тем как свернуться спать клубочком, а? А то он, вообще-то, мое лицо трогал… — с сомнением протянул Олег, наблюдая за действиями своего питомца. — Ну… это я не знаю, это же твой Любимый Баран, не мой. Тебе как бы положено все знать. Кстати, Олег, ты мне должен новые ботинки, ибо сам понимаешь… Этажерку я тебе, так и быть, прощаю в счет избавления от гнета мерзких тещиных занавесок, но… Бляяядь!!! Олег, уйми его, а не то в следующий раз вы встретитесь у меня на барбекю! За разглагольствованиями Алекса никто не заметил, как неугомонный барашка, понюхав обувь блондинистого летсплейщика, неуловимым движением пристроился к его ноге, чтобы оросить ее благоухающим золотым дождем. С чем сам Алекс отборными матюгами выразил крайне бурное несогласие, погнавшись за несущимся от него во всю прыть по лужайке представителем парнокопытных из семейства полорогих. Олег думал, что сейчас просто-напросто надорвет диафрагму и войдет в историю, как первый летсплейщик, лопнувший от своего неповторимого смеха, пока преследующий животное, аки первобытный человек в эпоху неолита, Алекс с непонятно откуда взявшейся дубиной не пропал из виду. Только после этого Брейн смог хоть немного отдышаться. — Алекс, ну и где мой Любимый Баран? — с интригующей улыбкой на лице спросил он идущего к нему усеянного репейными колючками и какими-то опилками очень не позитивного блондина. — Да иди ты к черту, Олег! Забирай себе это Дьяволово Семя и помни, что ботинки ты мне по-любому должен! В этот же момент из густых зарослей, потряхивая рогатой головой, выскочил барашек и побежал трусцой к Брейну, громко блея и повиливая коротким кучерявым хвостиком. Достигнув своей цели и хорошенечко обнюхав хозяйскую ногу, стал настойчиво теребить копытцами Олежкину коленку, пока тот, в конце концов, не взял любимца на ручки под пристальным взглядом насупившегося Алекса. — Чудовище! — показал баранолицему кулак летсплейщик. — А ты мне все Слендерище, Слендерище! Вот он — Демон во плоти, маскирующийся под невинную белую овечку. На это парнокопытный Хатико не придумал ничего лучше, как дразняще высунуть свой длинный язык и лыбиться с открытой пастью. — Видал, что творит. Уже рожи мне корчит. Тааак, держи его от меня подальше, иначе я его сейчас просто урою… Весь в тебя! Такой же тролль! Ты бы хоть воспитанием его занялся что ли, а то… — активно возмущался Алекс, пока вдруг не осёкся. — Кстати, Брейн, а где ты пропадал все это время?.. Повисла какая-то неловкая, тягучая, как липкая древесная смола, пауза, в течение которой Олег с изумлением, а затем с каким-то испугом посмотрел на Алекса, как будто только что увидел перед собой привидение или щедрый подарок шизофрении. — Алекс, ты что, не настоящий? — чуть слышно прошептал он, наверное, наиглупейшую фразу, которая только могла прийти на ум в этой ситуации, чувствуя, как внутри вместо душевной теплоты разливается по венам крайне неприятный промозглый холодок, а левое плечо вдруг больно закололо сотнями острых стальных иголок. Любимый Баран обеспокоенно и жалобно заблеял, хотел лизнуть Брейна в щеку, но соскочил с ослабевших рук и куда-то исчез. — В смысле?! — не менее удивленный и очень встревоженный успел спросить Алекс, прежде чем его лицо и вся его фигура перед глазами Брейна стала мутной и поплыла, словно тающий свечной воск, оседая на залитую солнцем землю, которая вся вдруг пошла трещинами, раскалываясь на множество кусочков, как битая глиняная черепица, и проваливаясь в какое-то небытие. Вместо приятного, какого-то летнего ветерка со всех сторон потянуло колючим холодом и промозглой сыростью, а само солнце померкло и за секунды оказалось затянутым чем-то черным, непроницаемым, которое стало заполонять, проглатывать все окружающее замершего Олега пространство со страшной скоростью затягивающегося и раскручивающегося все быстрее и быстрее торнадо. В мгновение ока весь недавно существовавший мир разлетелся, разорванный на множество фрагментов, которые замелькали перед остающимся неподвижным летсплейщиком со страшной скоростью, срывая с него одежду и беспощадно хлестая по лицу чем-то грязным, грубым, шершавым, будто стараясь содрать с него кожу и затянуть его всего в пеструю, дико вращающуюся воронку. Ослепленный всем этим хаосом, Олег почувствовал сильный болезненный тычок, вырвавший стон из его тела. И в тот же момент последние частички почвы исчезли у него из-под ног, а сам он с немым криком, судорожно хватаясь за сошедший с ума вихрь, провалился в глубокий в темный колодец, который, казалось, совсем не имеет дна. Снова стало нестерпимо холодно и страшно.

***

„И все-таки, зараза, поймал… Ох, попал ты, Олежка, ну и попал… на тесные обнимашки со Слендером, самые тесные-претесные на свете, так что каким-то слэшом с тентаклями не отделаешься“, — надоедливой и какой-то стебной пластинкой крутилось у него в голове, словно налитой раскаленным чугуном. Хотя бы жуткий до ужаса перезвон колокольчиков прошел… Или это временно? — Алекс?! Алекс, ты здесь? — слабо позвал он, пытаясь восстановить контроль над собственным сознанием, которое будто специально продолжало издеваться над ним, уплывая и теряясь где-то. Брейна, словно пьяного, болтало во все стороны, пока его куда-то волокли, задевая многострадальным телом какие-то ветки, коряги, колдобины… В душном, затхлом мешке, который надели ему на голову, практически не было воздуха, а еще воняло чем-то кислым и прогоркшим одновременно, а грубая холщовая ткань, видно, давно не стиранная, словно наждаком, проходилась по лицу, не давая никакой возможности от нее отстраниться. Либо Слендер поменял тактику и теперь сначала запаковывал головы своих жертв в черные, тканевые мешки, а потом, дойдя до своего адского убежища, потрошил себе на потеху, либо Олег просто-напросто чего-то не знал о нем, что всегда оставалось за пределами геймплейя. Хотя приглушенные голоса, доносившиеся снаружи, уж слишком были похожи на человеческие, то что-то невнятно бормотавшие, то чуть ли не срывающиеся на крик. Голова слишком туго соображала, погруженная, словно в какой-то затянутый тиной омут, который практически не пропускал внешние звуки. Мысли путались, сбивались в кучу и перемешивались с болью, что пронзала тело каждый раз, как только на пути попадалось очередное выступившее из тьмы препятствие. Олег лишь смутно осознавал, что сердце его по-прежнему бьется, каким-то чудом перегоняя по окоченевшему уже телу кровь, а еще жалел, что, очнувшись от нового видения, снова, по самую макушку, погрузился в этот не проходящий ночной кошмар. И он не знал, от чего ему сейчас больнее: от ноющей от грубого обращения раны и пинков или от сыгравшего с ним новую подлую шутку миража… Застонав в голос, он хотел было сорвать с себя мерзкий мешок, но с ужасом понял, что руки его каким-то неведомым образом скручены прочной веревкой, и он не то чтобы вырваться, даже пошевелить ими толком не может. — Ёбаный ананас! Какого черта я связан, уроды?! — задергавшись всем телом, словно червяк, насаженный на крючок, Олег предпринял отчаянную попытку освободить хотя бы одну здоровую руку. А дальше? А дальше он что-нибудь придумает. Как всегда… Наверное. — Он очнулся! — тревожным, каким-то взвинченным голосом заорали над ним, остановились и затормошили Олега еще сильнее, дав ему возможность с некоторым облегчением еще раз убедиться, что за собой его тащил вовсе не Слендер. Это были какие-то люди, хотя за период очень непродолжительного знакомства с некоторыми из них летсплейщик понял — ждать чего-то хорошего от этих местных неуравновешенных психов — это все равно, что надеяться на добрую и счастливую концовку в игре „Outlast“. — Дьявол! — отрывисто выругался другой мужской голос. — Заткнись! Не призывай его всуе, — тут же набросился на него с шипением уже третий участник нервного диалога. — Как ты не понимаешь? Их души, они нас зовут. А их плач не дает нам спать… Закрой глаза. Ты видишь Свет или Тьму? За каждый наш неверный шаг, за каждое неверное слово следует наказание. Он все видит! Это всё кара небес… — Твои слова — лишь гул призраков в пустыне. Все сдохнем! Все, как ободранные псы! Рано или поздно! Зачем видеть? Зачем слышать? Зачем еще надеяться? Замерший на холодной земле Брейн вслушивался в содержание происходящей над его телом перепалки, стараясь уловить хоть несколько капель полезной информации, которая, по всей вероятности, могла стоить ему не только свободы, но и самой жизни. Однако то, что он слышал над собой, больше напоминало разговор каких-то одержимых или умалишенных фанатиков, сбежавших из больничной палаты или с какого-нибудь шабаша, чья сбивчивая, прыгающая по интонации, отрывистая речь больше напоминала бред, чем осмысленные разумом предложения. Понятно было только то, что эти люди были сильно напуганы, психически истощены и очень боялись не успеть куда-то. И в эту опасную ночь они оказались здесь не случайно, они явно охотились за ним, как за какой-то ценной добычей… Но, очевидно, на охоту, как обычно, выбралось еще много желающих полакомиться свежим человеческим мясом. „Неужели адовы каннибалы?! Нет-нет-нет-нет! Они что, думают меня сожрать, как какого-нибудь загнанного зверя, чью содранную шкуру потом повесят у себя на стенке будто гребаный ковер, а мои кости вставят себе в нос и будут бить в бубен?! — от этих мыслей внутри Олега все скукожилось, обледенело и ухнуло куда-то вниз, в самые пятки. На мгновение ему показалось, что у него пропал пульс, и вся жизнь в его теле остановилась. Но в следующую минуту он уже с отчаянным и злым воплем катался по острым камням, усеивавших почву, пытаясь содрать с себя веревки и проклятую мешковину, не обращая внимания ни на уже привычную режущую боль в плече, ни на удары ногами, которые посыпались на него чуть ли не со всех сторон. — Да он бешеный! Тварь! Держи! Держи его! Сбежать задумал, сука! — Врешь! От нас ты не уйдешь! — Довольно! Прекратили оба! Овцы должны быть целыми, а не дохлыми! — послышались звуки короткой борьбы, тупые удары и тяжелое кряхтение нескольких тел, на несколько минут смешавшихся в кучу, в течение которых вжавшийся в землю Брейн проклинал все на свете и молился неизвестно уже чему, чтобы эти больные на голову уроды не растоптали его или вовсе не прикончили из-за своего страха и одержимости. — Лютый с братьями ушел на северо-запад, — пыхтел уже где-то в стороне первый тип с низким, словно с прокуренными легкими, голосом, — и до сих пор не вернулся. Никакого сигнала! Столько времени! Что на это скажешь? — Тьма поглотила их за то, что они были не осторожны… — А что, если этот виноват в том, что они пропали? Его надо прикончить! От греха! Прямо здесь! Кровь за кровь! Он знает, простит… Мы сможем достать еще! — чуть ли не визжал еще один псих, снова бросившись к Брейну, отчего тот стал вслепую отбиваться от него ногами. — Заткнись, я сказал! — напавшего на Олега истеричного типа мощным пинком отогнали от его тела, на что тот заверещал, как подбитый кобель, но больше не рисковал приближаться. — Хоть пальцем еще тронете… Оба! Окажетесь в лабиринте! Лично запру! И будете там вечно скитаться, пока ваша увязшая в собственной гнили грешная душонка не истлеет и не будет сожрана червями, как и ваше бесполезное тело, разорванное на части… — от строгого, крикливого тона ‚вожак‘ перешел на уже слышанный Олегом не раз свистящий шаманский шепот, будто тот быстро, сквозь зубы читал какую-то молитву из сатанинской библии. — Дай сюда мне свою флягу! Это снова сделает его смирным и послушным… Услышав это, Олег змеиными движениями попытался отползти от склонившегося над ним ‚сектанта‘, но все его старания и потуги были тщетны, если не смешны. Резким рывком вверх с него сорвали мешок, и ослепляющий уже знакомый голубоватый свет скользнул по измученному и перекошенному лицу. Но прежде чем вокруг него снова стало по-прежнему темно, Олег успел заметить на руке одного из психов странную, но страшно знакомую татуировку, выжженную на коже, как клеймо на скотской шкуре. Круг, перечеркнутый крест-накрест. В следующий момент сильные пальцы схватили его за подбородок, закидывая назад голову и болезненным нажимом заставляя челюсти раскрыться. Пытающийся сопротивляться Брейн хотел послать этих фанатиков-ублюдков в самые злачные и зловонные местечки, а лучше прямиком в ту самую психбольничку, из которой они вылезли, как чуть было не захлебнулся каким-то резко пахнувшим пойлом, которое стали насильно вливать ему в горло обильными порциями. От горького привкуса полыни и еще каких-то мерзких трав организм воротило и снова начало выворачивать наизнанку, но просто-напросто не пить эту гадость ему не позволяли, делая все возможное, чтобы он, наоборот, проглотил как можно больше. ‚О, Боже, если эта дрянь настояна на птичьем помете, коровьих лепешках или сгнивших опарышах, я сдохну от того, что выблюю свой собственный желудок… Сукины дети, чтобы вас… ублюдки, скоты!‘ — самые дикие мысли о том, что это могло быть, тут же набросились на летсплейщика со всех сторон, а воображение снова рисовало самые гнусные рецепты состава пойла, от которого теперь уже было мутно не только в желудке, но и голове. Перед глазами запрыгали красные, сине-лиловые и белые круги, то сливаясь в одну яркую вспышку, то разлетаясь на сотни искр и красочных фейерверков, как будто его сейчас накачали каким-нибудь долбанным ЛСД, и начались кошмарные ‚мультики‘ не для слабонервных. Чувствуя, как снова обмякли мышцы, и чьи-то руки затормошили его, Олег смутно понимал, что усмирив таким образом, его снова куда-то тащат и вряд ли в скором времени у него будет шанс снова повторить попытку вырваться из плена. Если она так же не провалится с треском, как и предыдущая. Не переставая видеть перед собой скачущих в бешеном галопе драконообразных единорогов и оленят с бараньими головами, изрыгающих ядовитую радугу, Олег ощутил, как щеки жгут горячие и горькие, как та самая сухая полынь, что была на языке, слезы. Слезы досады и злости из-за своего бессилия, к которым тянулся и жадно сплетался предательский и до жути холодный страх.