Олег Брейн и Город Грехов

Тот, кто попадет сюда, никогда не выйдет обратно. Смотрители всегда находят доказательства вины. © Dishonored (Обесчещенный)

Пальцы, лежавшие неподвижно на сухом, забросанном соломой полу, вдруг ожили и нервно заскользили по неровной поверхности, словно пытались убедиться, что окружающий мир еще состоит из реальных, осязаемых предметов, а не утонут сейчас в какой-нибудь неведомой пустоте, где есть место лишь бесплотным призракам. Сбивчивое видение тяжелого сна растворилось в нарастающем желании очнуться и проверить — жив ли он вообще или нет, и все, что творилось с ним, не поглотило его окончательно. Олег Брейн резко открыл глаза, шумно выдохнул оставшийся в легких воздух и, чуть приподнявшись, тряхнул головой, пытаясь избавиться от остатков мутного, как давно немытое стекло, кошмара, который продолжал упорно липнуть к векам, будто еще не до конца взял с проснувшегося человека то, что ему по праву причиталось. — Дьявольщина какая-то! — полусонным голосом пробормотал Брейн, протирая глаза и пытаясь осмотреться в том помещении, куда на этот раз забросила его нечистая сила под названием «Судьба»… Или Слендерище Трехклятое? — О, очнулся-таки, красавчик, эхе-хе-хе! А мы уже, грешники, подумали, что ты окочурился от страха и ласты склеил! — заскрипел голос рядом с ним и как-то подленько, как показалось Олегу, захихикал, будто положение растерянного, полусонного и ежившегося от нехорошего предчувствия летсплейщика его очень забавляло. Но голос этот явно принадлежал не Слендеру. По затекшему от неудобной твердой поверхности телу тут же пробежала какая-то холодная, неприятная судорога, хотя в той каморке, где он полулежал на полу, было несравнимо тепло и, кажется, безопасно. Казавшиеся отмороженными от соприкосновения со стылой землей пальцы ожили, и ощущение многочисленных острых булавочек под кожей и ледяной корки на ране пропало, уступив место какой-то тянущей мышцы расслабленности. Брейн попробовал приподняться и сесть, прислонившись к стене, но при первом же движении охнул и поморщился от тут же вернувшейся к нему покалывающей и ноющей боли в плече и практически во всех суставах. Будто по нему проехал груженый бронетранспортер, или «Белаз» прошелся своими полутораметровыми шинами. В сознании еще плавал какой-то полужидкий туман, который вроде бы обещал рассеяться, если ему дать еще несколько минут тишины и спокойствия. Голова немного кружилась, чуть подташнивало, но, в целом, весь этот набор ощущений не мог не радовать, не внушать оптимизма. Тем более, что руки и ноги были целы, что продолжали подтверждать ощупывающие тело пальцы, и даже нервы, кажется, еще остались и умудрялись посылать сигналы в мозг, когда они должны были все полопаться, разорваться и омертветь от того ужаса, который ему пришлось пережить, уже не надеясь на какое-то спасение. Или же это был настолько изощренный, реалистичный кошмар, что оказался способным переплюнуть самую до милипикселя проработанную графику, которая когда-либо создавалась человечеством? — Эй, парень, с тобой все в порядке? Впрочем, это не важно. Ты — просто еще один труп для общей кучи! За тобой придут, и тебе — крышка. Мы все здесь — покойники! Слышишь, парень? Только по каким-то странным обстоятельствам еще дышим… Опять этот голос, идущий из темного угла, огороженного решеткой, скрипящий, словно песок на трущихся друг о друга мельничных жерновах. Олег раздраженно глянул в ту сторону, откуда шло это жутко не нравившееся ему кряхтение и неприятный голос, но решил пока не вступать ни в какой диалог с неизвестным местным неадекватом, пока не сообразит, где он, и главное… Как он вообще здесь оказался? Да и что он помнил вообще? Приближающегося с невероятной скоростью паука, Слендера, застывшего, как каменное изваяние, готового метнуть его в пасть чудовищу, словно шар в кегельбане и выбить самый настоящий страйк из его костей, размолотыми в общем месиве под тощими ходулями и челюстями этой твари. Лопающиеся с невыносимым шипением пузыри… или собственные мышцы и нервы под давлением втискивающей его в землю какой-то мистической силы, выморозившей все его нутро… А дальше? А дальше перед глазами все пошло кувырком, запрыгав пятнами в какой-то дикой, необузданной пляске. Потом громкий хлопок — и тишина. Ни звуков, ни запахов, ни тревоги, ни могильного холода. Вообще ничего. Как будто просто выдернули провод из розетки и прекратили подачу электричества… которое питало всю ту кошмарную, смертоносную вакханалию, из-за которой в его организме сдох, наверно, целый хрелион жизненно важных клеток, а каждый волос на голове стал седым. Хотя… Может быть, именно это и было нужно? Чтобы вообще уцелеть в ту нескончаемую ночь… Олег приподнял одежду и обеспокоенно, очень внимательно еще раз осмотрел себя, словно не веря, что он еще так дешево отделался… Синяки, красноватые ушибы, но… — Ну что? Решил еще раз проверить, насколько ты хорош, пупсик? Или хочешь перед тем, как сдохнуть, налюбоваться на собственное холеное тельце? Олега как током прошибло, когда неизвестный тип бросился на разделявшую их решетку и с силой тряхнул ее, показав на давно не бритом лице хищную улыбку из ряда ровных белых зубов. «Черт бы тебя побрал, ебаный извращенец!» — выругался про себя испуганный таким выпадом и мигом насторожившийся летсплейщик, отползая подальше от опасного «сокамерника», который явно не в бирюльки с ним собрался играть и, тем более, не помогать выбираться из этой выделенной ему в пользование клетки. — Куда же ты, красавчик? Может быть, все-таки познакомимся? А то, видишь ли, мне уже до охренения осточертело вести беседы с самим собой! Не серенады же мне петь во-о-он тому червяку, что жмется в своем вонючем углу, надеясь на Его Великое Милосердие! — он хохотнул, и грязный палец высунулся из прутьев, ткнув Олегу за спину, где кто-то застонал и зашуршал соломой, переворачиваясь на другой бок. Вздрогнув от новой неожиданности, Брейн обернулся и разглядел среди стержней решетки еще одного типа, закутанного во все те же неизменные лохмотья, который глянул на него одним глазом, что-то пробормотал скулящим голосом и снова свернулся в свой грязный клубок. «Ну, дядя Сленди, да ты просто космос, блять! — выругался про себя от обилия нахлынувших впечатлений летсплейщик, переводя взгляд с одного неадеквата на другого. — К таким соседям подселил, что я просто готов выть от щенячьего восторга! Этот озабоченный уже меня домогается, а от того вообще неизвестно чего можно ожидать. Ага! Всё зашибись просто! Спасибо, что живой, Мистер пш-пш-пш, гейм овер!» Между тем, прижавшийся к прутьям решетки мужик продолжал сверлить его своим очень нехорошим, скабрезным взглядом, от которого у Брейна по всему телу пошли водить хороводы мурашки, а в горле как-то неестественно резко пересохло, так что слюна застряла на полпути. «Святые сосочки бобра! Ну и мерзкая же рожа… Стоит и пялится на меня, как на долбанный портрет Венеры с голыми сиськами. Вот дерьма кусок! Хорошо еще, что не облизывается…» — мелькнула саркастическая мыслишка, пока они выжидающе наблюдали друг за другом, играя в «гляделки». — Зрелый, как вишенка. Знаешь, мне очень нравятся вишни! Ммм… у их мякоти такой приятный кисловато-сладкий вкус, особенно когда их бордовый сок стекает по губам… — и, словно подслушав недавние размышления Брейна о своих намерениях, он медленно, чуть причмокнув, облизнулся и снова улыбнулся ему во всю свою щетинистую пасть. «Да иди ты на хуй! Со своими гребаными вишнями, тронутый ублюдок! Садовод-любитель!» — хотел было выпалить ему в ответ Брейн, но мысленно одернул себя, опасаясь разозлить и вывести из себя этого не сводящего с него глаз маньячину. Хрен его знает. Насколько яростными и бесцеремонными могут быть местные фанатики, он уже успел опробовать на собственной шкуре. И больше не горел желанием испытать еще одну порцию непередаваемых острых ощущений. А если этот вишневый ценитель-гурман сейчас возьмет и выломает прутья этой хлипенькой ржавой решетки? И тогда… — Нет, я еще не готов ко всем прелестям грубой мужской любви… для своей нежной попки, — сыронизировал он себе по нос, бросив в сторону следящего за ним типа еще один настороженный, колючий взгляд, словно предостерегая, что за свою священную пятую точку он будет сражаться до последнего вздоха… Или до второго раненого плеча со следами чьих-нибудь острых белых зубов. — Эй, малыш, ну откуда столько негатива? Расслабься… Ведь нельзя же винить человека в том, что он просто идет на поводу своих желаний, когда смерть так близка и буквально дышит тебе в спину… Мы стоим над пропастью грядущего. Мир ждёт своего часа, чтобы рухнуть в бездну. Жди… и когда этот миг настанет, не бойся и прыгай! «Тоже мне философ хренов! Да тебе точно надо завести свой твиттер и видеоблог под названием «Откровения Голубого Мессии» или еще как-нибудь… Всего месячишко, и у тебя уже будет до фига таких же ебнутых на всю голову подписчиков!» — слова так и рвались наружу под соусом едкого юмора от Олежи Брейна, но летсплейщик все-таки взял себя в руки. И чтобы снова не искушать себя и не наделать глупостей, отвернулся и специально залез в самый дальний, темный угол своего уже не казавшегося таким ободряющим и безопасным… убежища. По крайней мере, этот «эксперт по ягодным культурам» перестал доставать его здесь своим похотливым взглядом, отойдя в вразвалочку от решетки и снова скрывшись в полутьме. По раздавшемуся кряхтению и тяжелым вздохам стало ясно, что он где-то присел и затаился, хотя, скорее всего, не свернул свой «наблюдательный пункт». «Довольно с меня этой гомослежки! Не для того я, как кролик, удирал от того бешеного паука и чудовищного поезда, мчащегося на меня во всю свою лязгающую прыть, чтобы пасть жертвой тюремного разврата… Видишь, Брейняш, как тут все запущенно?.. Давай, ебеныч. Давай, родной, начинай думать! Хоть твои мозги снова начинают пухнуть от всяких дурных мыслей, но все-таки надо отвлечься от творящейся вокруг тебя содомии и поразмыслить на очень важную тему: где мы и какого хрена мы здесь делаем?» — настраивал сам себя на нужную деятельность Олег, чтобы хоть на время позабыть о своих «замечательных» соседях… И задавить иронией вновь заворочавшийся во внутренностях страх, как живительной влагой, подпитываемый чувством вновь зарождающейся тревоги. Окинув взглядом, насколько это было возможно благодаря царившему полумраку, небольшую прямоугольную комнату, разделенную на несколько клетушек, между которыми шел теряющийся в темноте коридорчик, Олег заметил лишь какие-то деревянные, грубо сколоченные руины, напоминающие мебель и силуэт самодельного фонаря, стоящего на них. В самой комнате не было ни окон, ни каких-нибудь узеньких бойниц, откуда бы струился свет и проникал свежий воздух, разбавляя местную довольно душную и не благоухающую атмосферу. По всей унылой, не предвещавшей ничего хорошего обстановке нельзя было даже определить, какое сейчас время суток: утро, день или очередная наполненная кошмарами ночь. А может, здесь вообще время замирает, насмехаясь над всеми законами природы? После того, что он уже успел увидеть в этом полуразложившемся филиале Ада, его, наверно, вообще должно было перестать что-либо удивлять. Хотя каждой мурашкой на своем теле, каждым позвонком, включая копчик, Олег чувствовал, что это еще не конец. Черт бы его побрал! Вместе с тревогой росло и раздражение от обилия накопляющихся вопросов, которое уже сложно было присыпать щепотками своей неизменной иронии. «Что это? Темница? Изолятор? Местный КПЗ? Или колония хрен-ее-знает-какого-режима? А что? Вон, справа — маньяк, уже нацелившийся на мои еще нетронутые филейные части, слева — какой-то убогий пьянчушка, который запросто может вскочить и броситься на меня с горячим намерением разорвать мне глотку. И я, брошенный сюда. За все свои, хрен знает, какие грехи… Слендером или еще кем-то, что я никак не могу вспомнить, как будто мне со всей дури шибанули шокером по мозгам», — Олег прислушался к своим как-то подозрительно притихшим «сокамерникам», ощущая, как по телу снова прошелся холодный, идущий словно откуда-то изнутри, озноб, заставивший передернуть плечами и обхватить себя, подтянув все еще не успевшие отдохнуть от прошедшей беготни ноги. «Эх, не надо было все-таки его тощей гондониной обзывать и бросать снимать по нему летсплейи… Дядюшка Слендер уже не торт? Святоша Бобер, ну откуда я мог знать, что он такой обидчивый?» — мужчина изо всех сил пытался отвлечь себя от мрачных мыслей, которые, как плетущие свои противные липкие сети пауки, все равно лезли в голову, отравляя своим впрыскиваемым ядом стремительно тающий настрой на что-то светлое во всем вертящемся вокруг него непрекращающемся кошмаре. От этих мыслей его снова передернуло, заставив неприязненно поморщиться и переключиться на свою рану. Снова ощупав ее, он пришел к весьма удивившему его выводу, что с ней не все так страшно, как ему казалось. Все-таки тот псих, который покончил с собой, полоснув себя по шее, с сознанием дела и на совесть обработал рану, которая уже кое-как начала затягиваться, несмотря на все злоключения. Кроме того, кажется ему сменили повязку, снова хорошенько перевязав плечо… Да кто же так сердобольно заботится о нем в этой зловещей пучине хаоса? И главное, зачем? Голова уже была готова затрещать от атакующих ее, словно артобстрел, вопросов, как дверь в конце темного коридора скрипнула, и послышались перебивающие друг друга шаги, принадлежавшие еще каким-то оборванцам, которые несли в руках жестяные котлы и позвякивающую от ударов об него металлическую посуду. — О, наконец-то пожрать притащили! Ребятки, вас только так за смертью посылать! — оживился и заерзал в своей клетке любитель сладких мужских вишен. — Заткнись! Не вынуждай меня, слышишь! — сурово рявкнул на него один из вошедших тюремщиков и для острастки пригрозил чем-то похожим на заточку. — Я не душевные беседы со смертниками вести сюда пришел… — Да ничего ты мне не сделаешь! — осклабился в свою очередь вновь вставший вплотную к решетке «сосед» Брейна. — Я уже приговорен. Жизнь несправедлива. Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, бежать, чтобы выжить. Нет в этой проклятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда! Он говорил все с более нарастающей интонацией, пока не перешел на крик и снова не начал трясти заходившую ходуном решетку, чем испугал даже хмурых и казавшихся неприступными и твердыми, как кремень, охранников, не говоря уже о застывшем у стены летсплейщике и том, другом, вскочившем на ноги, психе, который вдруг завопил и заметался, как ужаленный, по клетке, проклиная всех и вся. «Если я выживу… если я выберусь вообще отсюда, то брошу все, сяду и напишу книгу «Как я попал к Слендеру в психушку». И пусть только попробуют не вручить мне за это медаль! И почетную премию по литературе в придачу!» — от творящейся на глазах буйной сцены волосы шевелились на макушке, пока обоих неадекватов не успокоили серией тяжелых ударов с ноги и звенящими прикладами мордой об решетку. После чего их скрутили и распихали обратно по углам, предостерегающе зыркнув в сторону неподвижного Олега, который в тот момент жалел только о том, что одной лишь силы мысли, увы, не достаточно, чтобы перенести свое тело подальше отсюда. «А что этот хмырь сказал? Какие еще смертники? Какого хуя здесь вообще происходит?» — тут же всплыло в услужливой памяти потонувшее было в общей какофонии важное слово. — Значит, этот озабоченный Посланник Смерти вовсе не чушь нес про какую-то обреченность? Кажется, я точно схожу с ума. Прямо здесь и прямо сейчас! Вот в такой вот очаровательной компании! От всего этого бедлама!» — не очень понимая, что он делает, игнорируя отозвавшееся болевым покалыванием плечо, Олег кинулся к одному из тюремщиков и, схватив его за лохмотья, с неожиданной силой подтянул к себе, из-за чего тот на мгновение опешил. — Кто-нибудь может мне, в конце концов, объяснить… какого, блять… я здесь делаю, и к чему меня тут заочно приговорили? — процедил Олег сквозь зубы прямо в лицо уставившемуся на него довольно-таки молодому парню, в чьих темных глазах вдруг загорелся какой-то мстительный, плотоядный огонек, от которого Брейну сразу стало как-то не по себе, а пальцы, сжимавшие накрученное на кулаки тряпье, сами собой стали разжиматься. — Скоро сам все увидишь! — холодно ухмыльнулся оборванец и грубо оттолкнул летсплейщика от себя, грозя пустить в ход заточку. — Из-за тебя погиб мой брат. Надеюсь, и ты так же мучительно сдохнешь! Он выплюнул эти слова с такой ненавистью, что Брейн просто остолбенел, не в силах ничего ответить и оторвать взгляда от этих сверлящих его насквозь темных глаз. Память сразу же обожгло рядом нахлестывающих друг на друга воспоминаний, замелькали фигуры, искривленные гримасами лица, которые он старался забыть и надеяться на то, что никогда с ними больше не столкнется. И вот злая ирония — кто-то из них теперь виновен в том, что теперь он заперт здесь, с этими приговоренными к смерти неадекватами, а другие неадекваты его стерегут, ненавидят, и они давно бы его выпотрошили, если бы их что-то не сдерживало. — Жрите, последними дарами жизни вам осталось довольствоваться не долго! — уходя, бросил через плечо один из тюремщиков, а другой придвинул к клеткам миски, наполненные водой и еще чем-то непонятным, похожим на кашу с большими плотными комками, обвел всех троих колючим, испытывающим на прочность взглядом, отвернулся и зашагал вслед за своим напарником. Вновь скрипнула тяжелая дверь и гулко ухнула, снова надежно запертая и теряющаяся в темноте. — Можешь тешить себя какими угодно надеждами. Но час расплаты уже очень-очень близок… Ешь, пупсик, пока дают. Тебе еще понадобятся силенки… — Да отвали ты от меня, урод! Уже достала твоя щедрая забота! — выкрикнул Олег, чувствуя, как внутри него напрягается и натягивается в струнку каждый еще оставшийся целым нерв от осознания того, что если раньше от наступающей на него смертельной опасности он мог убежать, попробовать скрыться, как-то шевелиться, изощряться, действовать, используя ситуацию, то сейчас он вынужден сидеть и ждать, когда за ним и этими двумя придут и, зажав их в углу, просто прикончат. Если еще что-нибудь «примечательное» не случится… — А вот это было грубо, малыш! Очень грубо! Как бы тебе не пришлось взять свои слова обратно, когда тебе вдруг вздумается попросить меня об услуге, — небритый хитро прищурился и, закусив соломинку, прильнул к решетке, словно хотел пройти сквозь нее. — Уж как-нибудь обойдусь! — раздраженно оборвал его очередной монолог Олег, путаясь в собственных мыслях и стараясь не смотреть на принесенную… воду и еду. — Ты такой уверенный в себе? А по виду-то не скажешь… Укокошил того парня и теперь хочешь сказать, что ни в чем не виноват? Или все-таки совесть мучает?  — Ты отстанешь от меня или нет? Или мне взять и наказать себя заранее? — сверкнул глазами из своего угла Брейн, молясь лишь о том, чтобы этот тип от него отвязался, и наступили так необходимые ему сейчас несколько минут тишины… чтобы не сорваться и самому не кинуться на маячившую перед глазами блядорешетку и не долбить ее до тех пор, пока она не рассыплется на отдельные части. — А это как вам будет угодно, ваше величество! — пропел со своей стороны от чего-то очень сильно довольный собой оборванец и, чуть покачнувшись, склонился в театральном поклоне, разводя руки в стороны. А что-то бубнивший себе под нос и без конца чесавший себя и скребущий ногтями по полу «пьянчушка» истерично засмеялся, заставив Брейна возвести глаза к черному потолку и умолять его только об одном — обрушиться как можно быстрее.