Олег Брейн и Город Грехов

Бог непременно оставит нас в живых. Ибо только с нашей жизни он так угорает. © Антиапокалипсис

— Нет! Суки, нет! Не может быть! Нет! За что? — Брейн, как одержимый, колотил руками и ногами равнодушную металлическую дверь, не обращая внимания ни на отзывающуюся на каждый удар боль в плече, ни на бессвязные причитания и верещания вращавшегося рядом с ним, словно сумасшедший волчок, «пьянчушки». — Идеально гладкая, тварь! Прямо как жопа младенца, — мрачно констатировал летсплейщик, ощупывая неподдающуюся поверхность на предмет хоть каких-нибудь щелей, зацепок, потайных петель или еще каких-нибудь спрятанных хреновин, чтобы все-таки попытаться проложить себе путь наружу. — Не хочу расстраивать тебя, парень, но тебе не кажется, что все твои усилия напрасны? Или ты у нас настолько силач, что рвешь руками железо, словно бумагу. Или надеешься своими воплями разжалобить тех, кто засунул нас сюда, чтобы все мы тут счастливо сдохли? — уже до нервных колик знакомый насмешливый голос заставил Олега оторваться от своего занятия и обернуться назад, где на удивление в расслабленной позе стоял Любитель Вишен. Как будто он просто шел мимо и решил остановиться и понаблюдать, как у запертой двери бесится грязный и помятый летсплейщик. — А ты заноза в заднице или заноза в заднице? Или чё? — съерничал Брейн, потирая ушибленные конечности и сверля взглядом оказавшегося совсем рядом, порядком надоевшего типа с подозрительной ухмылочкой на заросшем лице. — Ты предлагаешь мне рассматривать твои слова как предложение, красавчик? — невозмутимо ответил тот вопросом на вопрос и, повторив в точности все движения летсплейщика, сделал шаг навстречу, заставив злого и распаленного Брейна еще больше насторожиться и почувствовать новую порцию неприятного холодка по коже. Однако повисшую напряженную минуту внезапно прервал внезапный крик вроде бы притихшего «пьянчушки», который, оттолкнув Брейна, бросился к двери и, рухнув на колени, стал по-собачьи рыть пальцами и ногтями твердую землю, изрыгая проклятья и бессвязные, похожие на звериное рычание, слова. В какой раз пребывающий в шоке от этой «веселой содомической компашки» летсплейщик шарахнулся в сторону и, воспользовавшись ситуацией, решил выбрать в окружающем пространстве местечко побезопасней и подальше от чертовых озабоченных психов, вместе с которыми его швырнули и заперли неизвестно где. Невыносимо острое желание осмотреться и понять, в какой заднице он оказался на этот раз, подавлялось не менее сильной потребностью избавиться от тесного общения с этой парочкой ушлёпков, от которых проблем, казалось, становилось все больше и больше. «Ой, мама, роди меня обратно, что делается! Как там говорят, из огня да в полымя? А тут получается из говна в говно, из одной жопы в другую… И когда только закончится вся эта психосодомия вокруг меня, и я хоть парочку часов побуду в святом и гордом одиночестве?» — вращалось у Олега в голове, пока глаза против воли наблюдали разыгрывающуюся сцену, достойную вольера сумасшедшего зоопарка. Вырывая руками землю, отшвыривая ее в стороны ногами, скребясь и скалясь, оборванец продолжал свой яростный собачий подкоп еще несколько минут, а потом, словно осознав, что его безумная затея бесполезна, неожиданно сорвался и, завывая, бросился во всю прыть в один из чернеющих коридоров, окружающих небольшую, плохо освещенную площадку, на которой они все трое себя обнаружили с натянутыми на головы черных, душных мешках. Из окружающей открытое пространство полутьмы тут же раздалось и поползло по стенам удаляющееся визгливое эхо, которое неожиданно смешалось с новыми приглушенными криками, которые, казалось, шли из самой, таящейся в глубине коридоров, темноты, послышались непонятные шорохи будто задвигавшихся и заворочавшихся стен, с которых посыпались куски штукатурки, натруженный скрип и… затем раздался пронзительный, срывающийся на истеричный фальцет вопль, оборвавшийся так резко, что в ушах буквально зазвенела вновь образовавшаяся, непроницаемая, словно мутное стекло, тишина. Будто кто-то одним движением вогнал в ушные раковины плотные куски ваты, которая отказывалась пропускать ни один звук. А потом послышался невнятный монотонный гул, стены снова дрогнули, просыпав на пол еще немного камня и песка, и замерли. — И что это за лютая хрень щас была? Какого черта вообще здесь, блядь, творится?! — чуть ли не выкрикивая слова на ультразвуке, не выдержал Брейн, подавляя желание хорошенько прочистить себе уши (а может, и мозги) и продолжая пятиться в неизвестность, но подальше от оставшегося в стороне еще одного психа, и не менее неадекватных стен какого-то неизвестного ему чудовищного помещения. — Пупсик, похоже, что это место не любит, когда кто-то здесь слишком шумит, — резонно заметил оборванец и сделал осторожный шаг по направлению к Олегу. — Стой, где стоишь, — мгновенно среагировал летсплейщик, очень жалея, что на этот раз между ними нет даже бесивших его прутьев блядорешетки. — И да, избавь меня от своих советов, нравоучений, комментариев и того, что у тебя там есть в запасе еще… — Страшишься смерти? Нервничаешь, боишься кануть во мрак? Но разделиться — значит умереть, не так ли? Это не самая лучшая идея, пупсик. — Как и не самая лучшая идея таскаться по этим зловещим закоулкам в компании такого больного на всю голову психопата, — не растерялся Брейн, попутно продумывая и выбирая взглядом, в какой из коридоров можно было бы рвануть, если ситуация полностью выйдет из-под контроля. — А по-моему, на больного психопата сейчас больше похож ты, незнакомец… Да и, судя по всему, ты еще и ранен. Послушай, не увеличивай свои шансы на свидание с самой Тьмой… — А это уже мне решать, какие свидания мне устраивать в этой проклятой заднице мира! — крикнул Брейн, заметив, как оборванец снова начал приближаться к нему, испытывая прочность его и без того изнасилованных нервов. «Святоша Бобер, твою мать, и где же тебя так беспощадно носит, когда я в тебе так нуждаюсь?» — отчаянно думал Олег, осознавая, что нужно принимать очень срочное решение, иначе потом, может быть, думать уже вообще не придется, как и дышать тоже. — Да ну на хуй все! И пошел ты в жопу, вместе со своими предложениями и гнусной рожей! — Не горячись, парень, не ты первый, не ты и последний… — но не успел подступающий к нему тип договорить, как в одном из коридоров поднялся неожиданный ветер и мощный поток воздуха со свистом и гулом вырвался на площадку, неся за собой целое облако душной, въедливой пыли, которая мгновенно забила глаза и легкие, заставив согнуться пополам и зайтись в неконтролируемом кашле. Что-то оглушительно треснуло и разом заговорило на сотню перебивающих друг друга, переходящих с шепота на крик, разносящихся звенящим эхом голосов, от которых голова пошла кругом, готовая рассыпаться на множество таких дребезжащих, острых, будто металлических осколков. Одна из затрясшихся стен с зудящим по костям скрежетом сорвалась со своего места… И в следующий момент Олег уже понял, что несется по узкому коридору, не разбирая дороги, не важно куда, главное, убраться подальше от той сущей вакханалии, которая началась вокруг него, разрывая барабанные перепонки в конфетти. Только после того, как загнанные в очумелом беге легкие напомнили о себе, Брейн буквально на ощупь влетел в первую попавшуюся комнату и замер на месте, пытаясь перевести дыхание и не надорвать при этом ноющую от внезапной нагрузки диафрагму. Противный привкус затхлой, сухой пыли все еще оставался на языке, что заставило летсплейщика еще несколько минут отчаянно отплевываться и вертеть головой, пока не удалось более или менее прийти в себя и осознать… Что позади снова повисла какая-то неестественная, подлая, вязкая тишина, поглощающая все посторонние звуки, кроме его собственных шумных вдохов и выдохов под аккомпанемент колотящегося, захлебывающегося в потоке адреналина сердца. С минуту мужчина напряженно вслушивался в эту мерзкую тишину, пытаясь услышать или сообразить (он и сам не знал, какой вариант сейчас более предпочтителен), преследует его кто или нет, но кругом по-прежнему было просто до омерзения, до тошноты темно и тихо, как в каком-то космическом вакууме. — Твою мать, еще немного… и у меня бы точно случился инсульт или сердечный приступ с самыми жуткими последствиями, о которых я не хочу даже думать! Боже, как же меня высадило-то… Какого черта там произошло, и где я сейчас нахожусь? Фууух… Тааак, мы все еще стоим на ногах и что-то даже соображаем. И это хорошо. Только, блядь, ни хренашечки не видно… и не слышно. Вот голимая подлянка! — все еще пытаясь успокоить нервы и разбушевавшуюся «дыхалку», Брейн все еще старался осмотреться вокруг себя и выяснить хотя бы чисто гипотетически свое незавидное нынешнее местоположение. Блуждающий впотьмах взгляд неизбежно натыкался на теряющиеся в черной неизвестности ровные каменные стены, расположенные, кажется, в идеальном геометрическом порядке друг относительно друга. Узкий проем, связывающий помещение с тем самым коридором, из которого исходил неясный призрачный полусвет, и из которого летсплейщик несколько минут назад появился здесь, не имел никакого намека на дверь и всем своим видом давал понять, что подобными проемами соединено еще немало однотипных коридоров, помещений, комнат, комнатушек и тупичков, теряющихся в неизвестном количестве в окутывающем их зловещем и молчащем полумраке. — Нет, не может быть… Я… я просто не хочу, чтобы это было правдой. Только не сейчас, пожалуйста, — услужливая память тут же подкинула идейку воспользоваться услугами зажигалки, которая каким-то чудом еще успела задержаться в одном из карманов его джинс. — Давай, родненькая, пусть это будут всего лишь очередные ебнутые глюки моего ошалевшего в этой клоаке воображения! Старательно обшаривающий себя по карманам Брейн нащупал наконец зажигалку, и вскоре ее тоненький оранжевый, дрожащий от нервных движений летсплейщика огонек озарил все те же равнодушно-холодные, плотно подступающие, обшарпанные и заплесневелые стены, которых, казалось, было слишком много вокруг для него одного. — Нет, только не говорите мне, что это один из долбанных лабиринтов лично обожаемого мной тощего интеллигентного засранца… — упавшим голосом проговорил Брейн, сам не понимая, к кому он сейчас толком обращается, все еще продолжая прислушиваться к замершей в темных углах и коридорах тишине и надеясь, что освещаемые колеблющимся светом каменные глыбы — всего лишь новая иллюзия, и ему всего лишь надо хорошенько встряхнуться и избавиться от этого назойливого кошмара. Но появляющиеся перед глазами толстые, немые стены не собирались исчезать или хоть как-то менять очертания на что-то менее мрачное и давящее со всех сторон, словно каменная крышка многомерного гроба. В плотной, как ватное одеяло, тишине отчетливо различались лишь осторожные шаги самого Олега и внезапно появившийся раздражающий стук. Такой глухой, как будто что-то билось внутри плотного мешка. Билось размерено, отчетливо и пугающе. И только резко мотнув головой, летсплейщик понял, что это бьется его сердце, разгоняя страх по всему телу, словно вирус. Пламя зажигалки дернулось и затрепетало как будто от порыва ветра, заставив Олега резко развернуться и, путаясь в ногах, чуть было не заорать во все горло, заметив, как нечто невообразимо вытянутое, извивающееся и черное нависло над ним и, скрючившись, метнулось следом. Налетевший со всей силы на одну из стен Брейн почувствовал, как щеку обжег противный холодный кафель, и в следующее мгновение его уже сотрясал тихий истерический смех от того, что он, как последний перетрусивший идиот, испугался собственной тени и теперь медленно сползает вдоль потрескавшейся грязной плитки, обхватывая себя слабеющими руками, прямо на пол…

***

Огонек выпавшей из ладони зажигалки больно укусил за палец, и Брейн с приглушенным «ай, твою ж налево» очнулся все в том же месте, почувствовав на этот раз себя уже чуточку получше. По крайней мере, так казалось, и тьма, еще совсем недавно воспользовавшаяся моментом, теперь не решалась подползти ближе, пытаясь ухватить за его глотку душащим, паническим страхом. Мужчина с усилием протер еще слипающиеся глаза, пытаясь полностью согнать всякий морок и призвать на помощь здравый смысл и на время (или просто не вовремя) отключившуюся «соображалку». — Пока все еще Брейн, и наши штаны по-прежнему сухие… — тихо проговорил он сам себе, кашлянул и невесело усмехнулся от этого пришедшего в голову каламбура. Он все еще пытается шутить, а это значит, что у него не окончательно поехала крыша, и вполне возможно, что скоро в его замученную черепную коробку постучится светлая мысль, затребует мозг, и они вместе решат, что делать дальше. — Святые бобры, что же здесь творится? И каковы наши шансы все-таки выжить в такой пучине хаоса? Хмм, похоже, что мне таки посчастливилось загреметь в один из гребанных лабиринтов дядюшки Слендера, которые я так до коликов в печенке ненавижу. Нет, надо завязывать со страшными играми… Выберусь, буду снимать летсплеи по «Тетрису» и пасьянсам… Хотя… Да кого ты пытаешься обмануть сейчас, ебёныч? Снова мрачно усмехнувшись, летсплейщик еще раз, насколько это получилось с помощью слабенького света верной зажигалки, осмотрелся вокруг, припоминая, в какую именно ловушку его закинула Злая Костлявая Жопа на этот раз. — Ты же был в похожих локациях. Давно, правда, черт… Ну давай, родненький, вспоминай… Я понимаю, что сейчас очень хочется тупо закрыть глаза и завернуться в теплое, чистое одеялко с няшными оленятами, но нам по гроб жизни надо вспомнить это место… Как же там было? Хоспайс?! Знаю, что вроде звучало, как какой-то дейзик для вонючих подмышек… Собери стих, какие-то сраные бумажки — шестнадцать ебанных строчек… и получи незабываемое впечатление… Да! Черт! А вот и кафель, и даже полуистлевшая железная кушетка в том углу. Ты же был тут, пуганный задрот, точно был! От этого открытия, которое по-другому, как «Сущий пипец», не назовешь, Брейн не знал: то ли ему радоваться, то ли впадать в бурную истерику, посылая все вокруг прямиком в Новые Ебеня, в бесполезных попытках разнести все нахрен назло преследующему его безликому монстру, с которым не было ни малейшего желания устраивать какие-то игрища с записками. Но, похоже, иного выхода у него не было. Если он собрался выбираться отсюда, а не сдохнуть, как те двое психопатов, с которыми он буквально еще вчера сидел практически в одной клетке. Брейна тут же передернуло, как только он вспомнил свою единственную ночь (хотя он не был уверен, какое именно было время суток), когда ему казалось, привиделось или приснилось в каком-то диком, невообразимом кошмаре, как нечто подкрадывалось к нему, проникая чрез решетку, душило, домогалось и пыталось его убить бесчисленное количество раз, пока он, измученный и истощенный, окончательно не впал в непроницаемое, глухое забытье, а потом не обнаружил себя с проклятым черным мешком на голове в здании, напоминавшем старый ободранный лепрозорий для брошенных здесь подыхать приговоренных смертников… И теперь, чтобы получить хоть шанс вырваться отсюда, придется сыграть в самую настоящую игру на выживание, которое зависит от каких-то восьми жалких обрывков бумаги… От всего этого мысли сами пускались в какой-то неадекватный, содомический галоп, и хотелось очень громко и страшно выразительно ругаться матом, прямо-таки до новой потери сознания.  — Так, сознание! А ну, переставай барахлить! Ладно, спокуха, бро, что-нибудь да придумаем, — пытался держать себя в руках летсплейщик. — Помни, Олежа, разговор сам с собой… Он так, блядь, успокаивает… И ведь же самое гадкое то, что эта безлицая гондонина с тентаклями никогда не позволяла мне собрать все восемь. Никогда, блядь, ни в одной своей гребанной игре, что попадалась мне в руки! Это выглядело, как самая натуральная западня или западло, которое только и могло сейчас прийти на ум в попытках разгрести ту выгребную яму мыслей, которые беспощадно обрушивались на мозг и копились, налезая друг на друга. Неужели его заставили не раз пережить сущие муки Ада, чудовищную боль и страдания ради того, чтобы потом сыграть в восемь дебильных записок с рисунками из художественной самодеятельности каких-то даунов, к которым так привязан дядюшка Слендер? Не может быть! Это же всего лишь детская страшилка. Тупая компьютерная игра! — Боже, мне что, на самом деле придется реально пройти весь этот чудовищный коноебизм, чтобы остаться в живых и не нарваться на жестокие обнимашки со Слендером? Но, как и ожидал Брейн, там, наверху, снова сделали вид, что его по-прежнему упорно не слышат или даже давно добавили в «игнор-лист», поэтому вопрос так и повис над полутемными сводами обшарпанного, мертвого госпиталя-лабиринта, который обступал его рядами зажимающих со всех сторон тяжелых, изношенных, холодных стен, по которым скользил и плясал желтый огонек трофейной зажигалки, как слабый намек на то, что ему еще когда-нибудь удастся увидеть согревающий солнечный свет и такое приятное голубое небо над головою.